Андрей Аствацатуров, рассказ «КРАПИВА»

Опубл. в журнале «Дружба народов» (№ 11)

оригинал здесь: http://magazines.russ.ru/druzhba/2015/11/16a.html

krapiva-dvudomnaya

 

В детстве все вокруг мне виделось опасным и вражеским. И если не вражеским, то чужим и совершенно непонятным. Помню, когда мне исполнилось шесть лет, меня привезли на дачу в Комарово. Там оказалось очень скучно. Детей вокруг не было, и играть было не с кем. Дома мне сидеть не разрешали. Говорили, чтобы я не болтался под ногами, а шел на улицу дышать свежим воздухом.  Я выходил в сад из дома, и вокруг меня сразу же начинали звенеть комары. Словно предостерегали, что здесь опасно. И если я не уходил, то принимались больно кусаться.

В саду  я сразу начинал с опаской озираться. Больше всего меня пугали огромные толстые сосны, торчавшие повсюду прямиком в пустое небо. Часто поднимался ветер, и они всегда начинали угрожающе раскачиваться и скрипеть так громко, что, казалось, прямо сейчас переломятся. Вдобавок из их стволов торчали заостренные сучья, напоминавшие хищные клыки, готовы загрызть. А снизу, у самого основания из земли пробивались корни, похожие на щупальца какого-то мерзкого чудовища, которому вздумалось выбраться из подземного царства и кого-нибудь сцапать.

Все остальное, что мне встречалось в саду, тоже ничуть не утешало. В дальнем углу, у забора был врыт в землю одноногий стол. Мама говорила, что он синего цвета, но, по-моему, он был скорее цвета бурого, или черного, что придавало ему сходство со старым червивым подберезовиком. Стол был почти мягким на ощупь, крошился под руками и оседал вбок. По его поверхности туда-сюда сновали красные муравьи. Рядом со столом почему-то находились чернеющие финские сани с порыжевшими полозьями. Они тоже казались мягкими и тоже крошились, наверное, потому что все время стояли под открытым небом.

Я в какой-то момент заметил, что на даче и вокруг нее все становилось мягким, кривым, кривляющимся. Даже щербатый забор, от которого одна за другой отваливались доски. Они бессильно падали в канаву, а обратно на место их никто не возвращал, отчего забор сделался дырявым, похожим на рот моего друга Саши из старшей группы детского сада.

В другую часть сада, ту, что смотрела на север, и где росла клубника и смородина, я ходить не любил. Вдоль клубничных грядок шли канавки, всегда заполненные водой, так, что к ягодам нельзя было подобраться, не замочив ноги. А кусты смородины затянулись плотной седой паутиной, в которой копошились жирные короткие черви. Мама говорила мне, что смородина болеет и вылечить ее нельзя.

Еще на нашем участке росло очень много крапивы. Помню, брат  однажды подвел меня к маленьким худым зеленым елочкам, объявил, что они называются «крапивой» и посоветовал мне их пособирать. Сказал, что это очень полезная трава, и что взрослые будут довольны. Мне на даче говорили, что брат старше, умнее, и я должен его слушаться.

Вот я и решил его послушаться. Нагнулся, схватился за крапиву обеими руками, и тут же заорал от неожиданной боли. Брат весело засмеялся. А я от страха даже не понял, что произошло. Думал, меня кто-то укусил, кто-то ядовитый и злой. Шли секунды. Боль не уходила, а становилась нестерпимее, а на руках расползались уродливые красные пятна. Я вдохнул, что было сил, и с громким ревом кинулся в дом.

— Мама! Мама! – звал я.

Забежал на веранду, потом на другую, сунулся в бабушкин кабинет.

— Что? Что случилось? – услышал я за спиной чей-то голос. Все, что я видел, стены, двери, буфет, человеческие фигуры сначала мелькнуло сломанным, искривленным слезами, расплывшимся, но постепенно стало обретать правильные очертания.

Маму я нашел на кухне. Она стояла у раковины и тщательно вытирала руки о передник. Я кинулся к ней, но тут же застыл – по выражению ее лица я понял, что прибежал сюда зря, что жалеть меня она не будет.

Тут же рядом с нами неожиданно вырос мой брат и сквозь мой затихающий плач брезгливо произнес:

— Тетя Вера, он в крапиву полез как дурак. Я ему говорил, предупреждал…

Мама расправила передник и ехидно поинтересовалась:

— Ты чего нюни тут распустил как девчонка? Долго еще намерен реветь?

Я ничего не мог ей толком сказать и, всхлипывая, протянул вперед обожженные руки.

— И что? – мама скрестила руки на груди.

— Это он виноват! – закричал я и с кулаками кинулся на брата. Тот легко оттолкнул меня – он был гораздо сильнее – и отодвинулся в сторону, туда, где стоял пузатый холодильник. Мама с ледяным спокойствием понаблюдала нашу возню, а потом позвала дядю Гришу.

— Полюбуйся на него! – громко произнесла она, показывая на меня, когда рыжий большеносый дядя Гриша появился на кухне. – Полез в крапиву, обжегся, стоит тут, орёт, да еще на брата сваливает! Ишь, нашелся, доносчик!

Дядя Гриша от этих ее слов почему-то пришел в бешенство. Он весь оскалился, схватил меня плачущего одной рукой за ухо, а другой принялся бить по попе. От обиды я заревел еще громче и сквозь собственный голос услышал, как мама приговаривала:

— Так тебе! Вот – знай! Доносчику – первый кнут! Доигрался, доносчик! Доносчику – первый кнут!

А  брат смотрел и радостно смеялся.

После этой истории я стал держаться подальше от крапивы, от брата, от дяди Гриши да и от мамы тоже.

Сейчас дяди Гриши нет. Нет и той прежней страны, где прошло мое детство. В саду на даче уже нет старого стола, как и нет забора. Зато остались клубничные грядки, кусты смородины и крапива. Ее у нас по прежнему очень много.

 

 

Андрей Аствацатуров: «В этой книге я своего рода увеличительное стекло»

В издательстве АСТ (Редакция Елены Шубиной) вышла книга прозаика, филолога Андрея Аствацатурова «И не только Сэлинджер. Десять опытов прочтения английской и американской литературы», основой для которой послужили лекции, прочитанные Аствацатуровым и Дмитрием Ореховым в рамках литературной мастерской. О новой книге, опыте преподавания и решении литературных задач с Андреем Аствацатуровым побеседовал Борис Кутенков.

ОБЛОЖКА

– Андрей, в предисловии к книге вы пишете, что, думая, как же заинтересовать студентов филологическими лекциями, решили взглянуть на тексты «взглядом литературного вора», «почувствовать, что и у кого можно украсть». Вспоминаются слова Элиота, что «талант одалживает, а гений ворует». Ваша концепция относится больше к вам, писателю, – или студентам, их погружению в опыт классиков?

– Это скорее именно о писателях. Филологическим студентам требуются не технические навыки мастерства, а знания о литературе. А писателям знания, рассуждения на тему, что автор хотел сказать, важны в гораздо меньшей степени. Дело даже не в словах Элиота, которые глубоко сверхточны. Я в этой книге старался отчасти – не знаю, насколько это получилось – провести от имени замечательных интересных писателей нечто вроде мастер-классов, или, вернее, подумать о том, какие мастер-классы могли бы провести они. Я здесь в меньшей степени выступаю от своего имени, я в этой книге своего рода увеличительное стекло, в котором криво преломляются лучи солнца, или клавиатура, слегка поломанная, за которую сел писатель. Я хочу, чтобы те, кто пишут, познакомились с какими-то приемами литературного мастерства, попробовали их приложить к своему творчеству, имели их наготове, когда потребуется техническое решение литературной задачи.

– «Непосредственная реакция на текст, будь то смех, скука, узнавание в герое самого себя, – возможно, важная и едва ли не самая главная часть писательского замысла», – так вы постулируете свою цель – думаю, не только эссеиста, но и преподавателя… А какой была реакция студентов на ваши лекции?

– Если говорить о мастерской, то мне показалось, мы с Дмитрием Ореховым свою задачу выполнили на какой-то высокий процент. Мы всякий раз в конце курса посылаем оценочные листы с большим количеством вопросов, просим студентов оценить нашу работу по десятибалльной системе, оценить по этой же системе, насколько курс был полезным, спрашиваем, какие были недостатки и пр. Всякий раз оценки были высокими. Большинство нам благодарно.

– Думаете ли вы, что соприкосновение с опытом писателя-классика может помочь им «поставить руку»? Может быть, уже были такие случаи в вашей практике?

– Тут нужен не просто классик, а именно классик-мастер. Условно писателей можно разделить на тех, кто ставит своей целью написать завершенный, качественный художественный текст, и тех, кто занимается саморазвитием посредством литературы. К первым можно отнести Дж. Джойса, Дж. Апдайка, О. Уайльда; ко вторым: Байрона, Уитмена, Генри Миллера. Конечно, это разделение немного условно. Гениев, авторов неподражаемых больше среди второй категории. Гении задают импульс, побуждают, наполняют силой, ими лучше просто наслаждаться. Им не надо подражать – плохо получится, это проверено. Ими нужно вдохновляться. А вот учиться правильнее всего у мастеров. «Поставить руку» теоретически не так сложно. Но мне кажется, мы тогда получим вторичного автора, умеющего написать рассказ, но не способного говорить от своего «я». Мы стараемся скорее отработать некие приемы, объяснить их связь с мировидением автора, а слушатель должен отобрать из предложенных возможностей те, которые ему подходят. Наши ученики выполняют конкретные письменные задания, сочиняют тексты, отрабатывая какие-то приемы, о которых мы рассказываем, решают поставленные нами задачи, но одновременно пишут и свои тексты, на свои сюжеты, со своими задачами.

– Были принципиальные отличия между курсом лекций и их изложением в книге? Скажем, не приходилось ли где-то объяснять студентам вещи более упрощённым языком, тогда как для читателя – несколько повышать планку?

– Курс лекций скорее нашел какое-то отражение в книге. Но это даже не треть моего лекционного материала. Многое из того, о чем я говорю на лекциях, осталось за скобками (фигуры Уайльда, Чехова, Вирджинии Вулф, Джойса). Кроме того, книга отличается от лекций примерно так же, как устная речь от письменной: тут иные стратегии изложения материала. Если повышать планку, то в моем случае это надо делать скорее в отношении студентов. Студент, слушатель моей мастерской специально пришел на лекции, читателю книга могла попасться случайно. Слушатели в большей степени мотивированы, специализированы, профессионально ориентированы.

– При чтении вашей книги вспомнился Набоков и его пристрастные «Лекции о русской литературе» – но сходство даже не в интонации, а вот в этом ощущении соприсутствия, отношении к классикам как к современникам: «Сэлинджера эта информация вряд ли бы заинтересовала». А вообще, насколько ощущался пиетет по отношению к тем, о ком вы пишете, насколько – творческое соперничество?

– Я, конечно, читал лекции Набокова. Больше всего меня заинтересовали его лекции о Флобере и Джойсе. Там есть поразительные по своей точности наблюдения; он фиксирует детали, совершенно уклоняющиеся от филологического инструментария. Вообще я всегда с пиететом отношусь к классикам, да и ко всем, кто делает что-то талантливое-интересное. Мне всегда было интересно скорее не высказать мнение о чем-то, а разобраться в том, что мне предлагают, т. е. разобраться в том, как устроен мир, к которому я получил возможность приблизиться. А ирония, которая случается, – это чтобы возникала некоторая разрядка, ощущение свободы и необязательности.

– Вы цитируете Элиота, который не кичился собственной оригинальностью, а называл себя «скромным продолжателем традиции». А какие традиции важны для вас – в эссеистике, филологии? Кого можете назвать в качестве ориентиров?

– В литературе это прежде всего те авторы, о которых я пишу в книге. В эссеистике мне близки такие фигуры как Уолтер Пейтер («Ренессанс»), Вирджиния Вулф («Common Reader»), Генри Миллер («Книги в моей жизни»), Э. М. Чоран («Злой демиург»), Томас Элиот («Священный лес»). Из современных российских эссеистов, ныне активно работающих, я бы выделил Дмитрия Быкова, Александра Мелихова, Александра Секацкого. Про филологию мне сейчас сказать трудно. Я скорее продолжатель традиции, к которой принадлежали мои учителя, профессора и доценты кафедры истории зарубежных литератур нашего университета. У меня было много филологических увлечений. Я всегда достаточно прохладно относился к перманентно модному ОПОЯЗу, хотя, конечно, значение формалистов трудно переоценить. Также меня оставил совершенно равнодушным редукционизм и неопозитивизм последователей Лотмана. Мне нравился Томас Элиот, «новая критика», Джон Кроу Рэнсом, Клинт Брукс, потом, в конце 90-х, я увлекся феноменологией (Роман Ингарден), потом рецептивной критикой (В. Изер). Какие-то следы в моем образовании оставили Ролан Барт и Жиль Делез.

– Предваряя эссе о Генри Джеймсе, вы возражаете против мнимой объективности, безоценочного изложения фактов. Трудно ли было искать золотую середину между попыткой быть объективным – и оценочностью; между присутствием собственного «я» – и не-доминированием персоны говорящего?

– Мне не очень трудно, поскольку я профессиональный филолог и должен быть непредвзят, хотя чистая непредвзятость – иллюзия. В любом случае, наше восприятие, наша эпоха, подбор знаков искажает объект. Мы смотрим на прошлое сквозь современную оптику, сквозь современный язык, современные понятия, которые определяют нашу ментальность. Мы неизбежно, говоря о чем-либо, говорим о себе, о своих проблемах. Я старался найти какую-то золотую середину, быть скорее «объективным».

– Вообще, я бы сказал о трёх «Аствацатуровых» в книге: первый – читатель, второй – филолог, исследователь винтиков и шестерёнок текста, и третий – прозаик. Последний (если не иметь в виду разумеющееся присутствие художественного стиля) возникает в тексте внезапно, ситуативно: скажем, в начале эссе о Голдинге «Повелитель мух», которое сопровождено заголовком «Играем с античностью», вы рассказываете на протяжении трёх страниц историю из собственной жизни. Это один из самых живых моментов в книге: очень смешно, и после него сложно переключиться на суховатый филологический анализ. Или – история о посещении вечеров поэтов… Но такие моменты в книге редки. Чем они продиктованы – желанием разбавить тон повествования, сменить регистр?

– Желанием, скорее, проиллюстрировать важную и сложную идею какими-то нефилологическими средствами, или иногда просто создать ощущение необязательности, спокойно-ироничного отношения к материалу.

– А верите ли вы сегодня в возможность заинтересовать человека «со стороны», – или читатель вашей книги прежде всего тот, кому интересна личность Аствацатурова и тех, о ком вы пишете?

– Наверное, верю. На своих открытых лекциях я постоянно вижу новые, незнакомые лица. Я не думаю, что их так уж увлекает моя личность.

– Если, прочитав книгу, «нелитературный реципиент» полюбит одного из героев ваших эссе, – будете ли вы считать вашу задачу исполненной?

– Ну, да. Главное, чтобы читатель (он же автор) воспользовался умением того, кого он полюбил.

– Исследователю нередко приходится оказываться в позиции «следователя». Возникал ли у вас конфликт между стремлением заинтересовать читателя персоной героя эссе, помочь полюбить его, – и необходимостью быть честным, не умалчивая о нелицеприятных фактах биографии?

– Мне кажется, человек гораздо более склонен ко злу, нежели к добру. Поэтому читателей как раз привлекает именно то, что вы обозначили как нелицеприятное. Я бы даже сказал, что зачастую именно это занимает многих в первую очередь. Выяснение, был ли, к примеру, Достоевский педофилом, или же нет, или был ли геем Томас Манн. Как раз эти вопросы мне не слишком интересны. Меня интересуют философские нюансы, стоящие за текстом, специфика формы, технических, художественных задач, которые решает автор.

– И действительно, вы пишете, что «заглядывать в архив Сэлинджера вас не тянет». В финале эссе о Джеймсе также подчёркиваете бессмысленность архивно-биографического метода: «никакой истины филология не откроет, даже если раздобудет самые важные документы…» С чем связано такое отношение: с априорным ли уважением к судьбе классика, стремлением ли отталкиваться прежде всего от текста?..

– Это скорее – риторический ход. Вывод, который напрашивается по прочтении текстов этих авторов. На самом деле архивная наука – самая почтенная. Именно за нее дают почетные звания, а не за концепции. Концепции ведь меняются, устаревают, а факты вроде как никогда.

– При этом, говоря об Апдайке, вы активно углубляетесь в биографическую подоплёку…

– Тут есть элемент игры и догадки. Я же с Апдайком лично не разговаривал. То, что я говорю, похоже на правду. Но это – лишь версия. В разговоре об Апдайке куда важнее его способность распахивать воображения и открывать секрет порождения метафор.

– Интересно, что на протяжении книги вы несколько раз подчёркиваете самоидентификацию как цель искусства: «делать незнакомое знакомым». Между тем, способность к самоотождествлению считается одним из главных признаков формульной литературы…

– И массовой. Но это один из признаков. В формульной литературе куда существеннее типовые сюжетные ходы, неточность, приблизительность высказывания, вторичность, эпигонство. Отождествление читателя с происходящим в тексте, в принципе, должно происходить, хотя не всегда. Читатель должен быть внутри мира, но и одновременно вне его. Но есть огромный корпус текстов, где невозможно сопереживать происходящему, в частности, романы Доктороу или Воннегута.

– Описывая, как по «замыслу» друга вы опоздали на коммерческий фильм и угадывали его содержание по оговоркам, жестам, вы признаётесь, что испытывали «наслаждение реальностью, созданной вашим воображением». А хотели бы вы, чтобы и читатель вашей книги создавал «реальность воображения» – или всё-таки предпочитаете, чтобы он по возможности оставался в границах ваших собственных представлений?

– Ну, второе скорее естественное желание преподавателя, который любит ботанов больше, чем самостоятельно мыслящих людей. Лучше все-таки, когда люди разные: в этом задача любого учителя, – вернуть читателя и слушателя к самому себе, а не вбить ему в голову окончательные и неопровержимые истины.

– А почему именно «десять опытов прочтения английской и американской литературы»?

– Цифра круглая, запоминающаяся, как номер футбольной звезды. Английская и американская литература в данном случае связана с моими профессиональными филологическими интересами, я по специальности американист. В данном случае выбор продиктован тем, что литература Великобритании технически совершенна, в ней масса невероятных открытий именно профессионального толка. А писатели США мне интересны как раз обратным, умением проигнорировать существующие правила.

– Не планируете ли вы такую же книгу о русской литературе?

– В принципе, есть такая идея. Хочется написать о Михаиле Елизарове, Германе Садулаеве, Захаре Прилепине, Андрее Иванове, Александре Снегиреве, о других…

 

Литературные итоги 2015 года по версии Андрея Аствацатурова

  1. Александр Снегирев «Вера». М.: Эксмо, 2015.
  2. Андрей Иванов «Исповедь лунатика». М.: АСТ, 2015.
  3. Алиса Ганиева «Жених и невеста». М.: АСТ, 2015.
  4. Александр Кабаков «Стакан без стенок». М.: АСТ, 2015.
  5. Вадим Левенталь «Комната страха». М.: АСТ, 2015.
  6. Гузель Яхнина «Зулейха открывает глаза». М.: АСТ, 2015.
  7. Сергей Чупринин «Вот жизнь моя. Фейсбучный роман». М.: Рипол Классик, 2015.
  8. Александр Жолковский «Напрасные совершенства и другие виньетки». М.: АСТ, 2015.
  9. Валерия Пустовая «Великая легкость. Очерки литературного движения». М.: Рипол Классик, 2015.
  10. Захар Прилепин «Непохожие поэты». М.: Молодая гвардия, 2015.  скачанные файлы (1)  ивановскачанные файлы

«Эхо Москвы» в Петербурге

Почему роман «1984» Оруэлла стал бестселлером в России?
Интервью с филологом, специалистом по зарубежной литературе АндреемАствацатуровым.

 

А.ФИЛАТОВ: Роман “1984-й” Джорджа Оруэлла — одна из самых продаваемых книг уходящего года в России и в Петербурге. Действительно ли россияне стали читать антиутопию под влиянием новостей?
А.АСТВАЦАТУРОВ: Антиутопия, как это ни парадоксально, она рассказывает не о том, что будет происходить в будущем, а о том, что происходит в настоящем. Поэтому совершенно не удивительно, что Оруэлл был очень популярен и остается популярен в России. То есть, у него очень мощный элемент вот этой этики. Нельзя сказать, что это шедевр мировой литературы, это хорошо написанный роман, но вовсе не шедевр, но вот эта сила, эта мощь, эта какая-то такая, может быть, нравственная искренность, она очень завораживает. И в основном, конечно, роман популярен именно здесь.
А.ФИЛАТОВ: Андрей Алексеевич, но публицисты в этом году часто называли Оруэлла вместе с Кафкой такими настольными книгами россиянина. Оруэлл в рейтинг самых продаваемых книг попал, Кафка там и близко не стоит, хотя казалось бы, авторы актуальные.
А.АСТВАЦАТУРОВ: Ну, я бы так сказал, что Кафка ведь описывал не совсем тоталитарное общество, он описывал то будущее, которое ждет, ну, скорее, может быть, Европу или легальное сообщество, и в меньшей степени, наверное, его интересовали такие “режимы-режимы”. Но это только один оттенок Кафки. Кафка очень многослоен, Кафка страшно многообразен, это колоссальный космос, в котором есть место вот и этой, как бы так сказать, идеологической, религиозной, социальной проблематике. А Оруэлл из нее состоит на 100%. То есть, его литературные задачи — это просто фантики, в которые заворачивается вот эта, строго говоря, идеологическая или антиидеологическая конфетка. Он просто проще, у него более такое, прямое политическое высказывание.
А.ФИЛАТОВ: Хорошо продавались в течение года Светлана Алексиевич, самые разные ее книги, роман “Покорность” Мишеля Уэльбека, связанный с таким мусульманским будущим Европы. Насколько вообще новостная повестка, какие-то актуальные события года влияют на продажи художественной литературы, на Ваш взгляд?
А.АСТВАЦАТУРОВ: Мне кажется, что в больше степени это влияет, конечно, в Европе, в Соединенных Штатах Америки, но у нас тоже, конечно, вот этот интерес к политизации, интерес потому, что все как бы очень напряжены, потому что вот те какие-то страшные прогнозы апокалипсиса Европы, интерес к такого рода литературе, он принципиальным образом возрастает. Потому что Уэльбек, он, конечно, фиксирует вот эти зоны болезни, у него это всегда было.
А.ФИЛАТОВ: А если ближе к нам? Мы не знаем, чем начнется толком 2016 год и вообще не представляем, если быть честными, чем он закончится. Эту фрустрацию литература может снять?
А.АСТВАЦАТУРОВ: Я не думаю, что литература в состоянии снять фрустрацию, но литература — это какой-то такой… действительно некая отдушина, это некая компенсация. Это тоже очень индивидуально. У каких-то людей это может снять, каких-то людей это, наоборот, только раззадорит и сделает их более агрессивными, и так далее. Литература, она вообще склонна примирять человека с действительностью, даже если она вас будоражит. Все равно, облачение в эстетическое, пусть даже не очень качественное, оно уже вас с реальностью примиряет, потому что эстетическое — это то, что вызывает у вас удовольствие.

МОСКВА 18 ИЮНЯ.  20.00. МАГАЗИН «ФАЛАНСТЕР».  ПРЕЗЕНТАЦИЯ НОВОЙ КНИГИ АНДРЕЯ АСТВАЦАТУРОВА «ОСЕНЬ В КАРМАНАХ».

афиша Фаланстер

ПРЕЗЕНТАЦИЯ АЛЬМАНАХА «ВЗМАХ»

 

5 июня 2015 в 19:30, в магазине «Буквоед» Владимирский пр., д. 23, лит. А
Презентация альманаха «ВЗМАХ».

Во встрече принимают участие писатели Валерий Айрапетян и Герман Садулаев.

афиша презентации Взмаха

 

Альманах «ВЗМАХ» — результат двухлетней работы литературной мастерской под руководством Дмитрия Орехова и Андрея Аствацатурова. Каково место литературной мастерской в современном российском образовании? Нужны ли литературные мастерские? Можно ли научить литературному мастерству? Как написать рассказ? На презентации предполагается обсудить все эти вопросы.

 

 

 

 

Интервью в Свободной прессе: «Время конфронтации»

Корреспондент «СП» поговорил с петербургским писателем, публицистом, филологом Андреем Аствацатуровым

Андрей Аствацатуров, яркий представитель кружка «комаровской интеллигенции», сейчас подготовил к выходу новую книгу – «Осень в карманах». Успех его предыдущих работ не оставляет сомнений – читательская аудитория не пропустит этого события. Наш корреспондент поговорил с Андреем Алексеевичем о современной журналистике, либералах, религиозных выводах, а также о том, почему не стоит критиковать последнюю книгу Захара Прилепина.
«СП»: — Андрей Алексеевич, как вы, филолог и писатель, могли бы оценить современную журналистику? Еще несколько лет назад казалось, что она скатилась в средневековье.
— Абсолютно верно. И это поразительно! Здесь есть вина профильных факультетов, которые профильно выпускают журналистов. И они, на мой взгляд, несколько растеряны, в плане того, чему они будут обучать журналистов. Поскольку у нас есть отдельный факультет – неизбежно получаются сильные перекосы. Думаю, ближайшая реформа образования, которую проведет университетское руководство, эти ошибки исправит. Проблема в том, что на Западе, например, человек получает прямое образование – бакалавр занимается экономикой, химией, математикой и т.д. Словом, получает специальность. После этого – идет на повышение квалификации, начинает в себе растить журналиста. Это абсолютно разумно, потому что тогда возникает профильный журналист. На факультете журналистики, который я очень люблю и на котором с огромным удовольствием читаю лекции, вот это выделение одного тренда представляется таким, знаете ли, изолирующим. Вот студенты выходят – они действительно умеют писать – молодцы, умеют говорить, стоять с микрофоном и внятно формулировать мысли, есть стилистика, есть образование в разных сферах, но именно профильного нет – и они начинают тут же, моментально проигрывать на этом поле, например, профессиональным историкам, которые очень быстро учатся журналистике. Приведу пример – Даниил Коцюбинский. Он профессиональный историк, кандидат наук и при этом отличный, профессиональный журналист без профильного журналистского образования. Блестящий профи – и книги у него замечательные, и шоу ведет, заметки пишет. Можно по-разному воспринимать ряд его идей, но нельзя не сказать, что это профессионально исполнено. А кто из выпускников факультета журналистики ему может составить конкуренцию в данной плоскости? Мне кажется, в этом есть проблема.
«СП»: — Исправить ситуацию могут реформы образования.
— Да, в свете реформ она должна быть решена. Уровень журналистики серьезно снизился за последнее время. Возросло количество СМИ, снизился формат. Советские газеты почитаешь – да, несколько деревянно, но профессионально. Иной раз встречаешься с журналистами – ничего не знают, ничего не понимают, не в теме, городят какую-то чушь, задают такие вопросы – хоть стой, хоть падай. Сейчас высока политизация общества, которая, к слову, связана со многими процессами: конфронтация, возникшая между сторонниками власти, патриотами, теми, кто себя называет либералами, она рождает, условно говоря, поле полемики. Здесь очень важно для журналистов с обеих сторон быть компетентными. Порой, конечно, патриотическая пресса не выдерживает критики. Это момент возросшей конкуренции. Тем, кто стоит на патриотических позициях, становится необходимым именно компетентно возражать идеологическим противникам. Также – касаемо войны, происходящей в сердце Европы. Войны, расколовшей наше общество. Здесь требуются достаточно квалифицированные люди, способные вести полемику.
«СП»: — «Свободная пресса» — один из самых неоднозначных журналистских проектов. Как вы относитесь к нему?
— Несколько фигур, которые меня очень привлекают – это Сережа Шаргунов и Захар Прилепин. Эти люди мне идеологически близки по многим позициям. Это и великолепные писатели, и люди, которых я считаю глубоко честными, люди, которых я очень уважаю, которые очень много делают для страны, являются профессиональными журналистами. Это очень умные люди. Неприязнь к ним этим, на мой взгляд, и обусловлена. Ведь их, действительно, не любят. Не любят не так, как это происходит в отношении ведущих каких-то программ, скажем. Это ненависть страшная, почти классовая. Думаю, и Захар, и Сережа, к этому привыкли. Но такая реакция вызвана их профессионализмом, колоссальным умением задевать. И при том: и тот, и другой – достаточно толерантны к своим идеологическим противникам. Выглядят они значительно более достойно, чем те люди, которые их поливают помоями. Подчеркну – у меня есть друзья в обоих лагерях. Увы, полемика здесь часто сбивается — следует переход на личности. Вероятно, это какая-то очень мощная российская специфика – нахамить, прицепиться к личности, обязательно в чем-то обвинить. Среди публицистов выделю также Германа Садулаева, Вадима Левенталя и Игоря Караулова. Даже если я с ними не согласен – это умные яркие люди. Хотя, должен сказать, что с огромным удовольствием читаю Льва Рубенштейна. Не разделяю его взглядов, но он так пишет, что это интересно читать – это очень важно, что я их не разделяю – все равно интересно. Я вижу, что там нет обмана, он внутри себя очень органичен, уважает своих оппонентов, внятно и талантливо аритикулирует свою позицию.
«СП»: — Сейчас много говорится об игре либералов в «раскачивание лодки»…
— Конечно, огорчает, что со всех сторон идет грызня – «лучше бы этих посадить», «лучше бы тех посадить», «да вы шпионы», «нет, это вы шпионы». Ничего хорошего в этом нет. К моему глубокому сожалению, инициаторами этого являются, скажем, так, люди либеральных взглядов. Германа Садулаева, моего друга, лишили визы. Я знаю его очень хорошо – это сама честность, до смешного. И столько злорадства было по этому поводу… По-моему, это даже кармически не очень безопасно смеяться над бедой искреннего и честного человека. Достойно, если с твоим врагом поступили несправедливо, не вполне законно – поддержать его, а не гаденько злорадствовать. Вот, ну даже если ты совсем урод, ну встань хотя бы в благородную позу! И признай: да, несправедливо. Но даже на эту позу, на это кривляние их не хватило. А если так посудить – что мешало патриотам выступить с позиции: а почему бы нашей власти не ввести выездные визы, в отношении людей, которые условно неблагонадежны? Если такое произойдет в отношении моих идеологических оппонентов – я радоваться не буду. Лев в клетке,- как говорил Довлатов,- выставляет человечество мелочным. Я сам себя иногда ловлю на очень мелких чувствах. Но тут люди даже не постеснялись вслух такое произносить. К сожалению, это исходит от людей, которые говорят о свободе слова.
«СП»: — Но имеют ли эти люди отношение к либеральным ценностям?
— Да, возникает вопрос, какие же вы либералы? Вы должны признавать плюрализм мнений. А по факту – Шаргунов и Прилепин ведут себя либеральнее их. Они очень спокойно говорят по этому поводу, несмотря на агрессивные нападки. Была шутка во времена Горбачева: его спрашивают, что он думает по поводу плюрализма, а он отвечает – тут двух мнений быть не может. Этот оксюморон я вижу среди либералов. Фанатизм. Есть спектр только нашего мнения. Более того – попытка спровоцировать. Даже от правозащитников! В моем собственном блоге мне пришлось блокировать таких людей.
«СП»: — Как бы вы могли оценить эту среду?
— Я сам из нее, чтобы я ни говорил – принадлежу к ней. К среде людей, которые являются интеллигенцией, которые не признают никакого другого мнения, кроме своего собственного. Среда эта в меру образована, зонально, скажем так. Это творческая, научная прослойка с сильными амбициями. От гордыни умствования, кстати, предостерегали многие авторы. В том числе – Достоевский. Я пришел к таким выводам, которые можно назвать, вероятно, религиозными. Я вижу огромное количество проблем в себе самом. Мои проблемы – не от начальства. Я сам не хорош, не очень симпатичен. Люди, которые говорят, что знают, как обустроить Россию, что у них есть мнение, а те, кто его не разделяют – подлецы, они себя стараются не видеть со стороны, считают себя очень положительными. Они уверены – в их бедах виновато начальство. Они ругают Путина, но в то же время Путину пишут какие-то петиции, что уже сильно странно. Не та страна, не тот народ, не то начальство – ты лучше для начала с собой разберись. Посмотри, насколько ты хорош. Отчасти, замечательный роман Захара Прилепина «Обитель» — об этом. Мне не столь важны проблемы моего руководства, сколь мои. Руководство, во многом, лучше нас всех. Да, конечно, руководству будет лучше, когда мы исправимся. Тогда оно станет лучше. Руководство управляет людьми, подхватывая то, что происходит у нас.
«СП»: — Немало споров складывается на счет патриотизма.
— Понимаете, эпоха Путина, начавшаяся после ухода Ельцина… Ее заслуга историческая в том, что возникла интеллигенция правого, патриотического толка. Вот среди интеллигенции как-то не круто было быть патриотом. Было принято ругать свою страну или иронично о ней отзываться. Ставить себя выше страны, выше народа. Сейчас смотрю на своих друзей и вижу – вот интеллектуальная заслуга властей – появилась масса людей, которые не желают коньюнктурно следовать этой интеллигентской традиции. Смотрите – власть далеко. Мы живем здесь. Меня окружают люди либерального толка. И если я начну поддерживать власть, у меня будет гораздо больше неприятностей, чем, если я ее буду ругать. Власть слишком далеко и высоко, а влиятельный профессор-либерал, от которого может зависеть моя научная и преподавательская карьера – совсем рядом. Именно он может принять решение о моем увольнении или о том, чтобы под каким-нибудь предлогом выкинуть мою статью из сборника или не пригласить меня на научную конференцию. И вряд ли за меня сможет заступиться власть. Она об этом даже не узнает. Хвалить действия властей для меня гораздо опаснее. На днях общался со знакомой, а она мне говорит: «Я молчу! Я поддерживаю нашу власть, внешнюю политику, но даже боюсь вслух об этом заикаться!». Представляете, она – профессор, корифей в своей области. Уж ей-то чего бояться? И все равно… И сам я, общаясь с коллегами, стараюсь не затрагивать политические вопросы.
«СП»: — Вы лестно отзывались о романе Захара Прилепина «Обитель» и обмолвились: произведение настолько хорошо написано, что вы повторно перечитывали его, пытаясь понять, какие все-таки в нем есть недостатки. Могли бы их назвать?
— Я бы не хотел их называть. Проблема в том, что у нас нет по-настоящему честного разговора между собой. У Захара такое количество недругов, врагов, недоброжелателей, завистников, что я даже не могу открыто сказать: «Захар, вот здесь и вот здесь мне не нравится, прости». Вот что у нас отняла эта конфронтация и некоторая невоспитанность блогеров и критиков: мы вынуждены консолидироваться и друг друга поддерживать, чтобы не лить воду на мельницы злопыхателей. А ведь нам так нужен честный разговор друг с другом. Когда ты открываешь сетевые ресурсы, а там какие-то клинические глупости в адрес, скажем, Михаила Елизарова – я не имею морального права говорить ему, что мне что-то не нравится в его книгах. Я должен его поддержать. То же самое и в случае романа Захара. Не имею права говорить о недостатках. Поймите правильно, когда в обществе установится нормальная атмосфера, когда все научаться друг друга уважать, тогда у писателя, критикующего коллегу, не будет возникать ощущения, что он солидаризируется с пакостниками… Я и вам не скажу, и ему. На сегодняшний день нам всем, увы, больше нужна поддержка, чем критика. Честной дискуссии, которая обогащает автора, позволяет ему расти, меняться, работать над собой, увы, у нас нет.
Снимок в открытие статьи: писатель Андрей Аствацатуров /Фото: ТАСС/ Вадим Жернов

РОСБАЛТ о презентации альманаха «Взмах»

 

Аствацатуров представил работы «новоиспеченных» литераторов

R22E8EGDcw8

 

 

В Петербурге издан альманах «Взмах», в который вошли рассказы слушателей литературной мастерской под руководством писателей Андрея Аствацатурова и Дмитрия Орехова. Презентация состоялась в книжном магазине «Порядок слов».

W5AHDUlYmpE

Литературная мастерская работает уже три года, сообщает корреспондент «Петербургского авангарда». В сборнике представлены работы слушателей первого и второго курсов. Руководители студии отмечают, что рассказ написать сложнее, чем 300-страничный роман. В романе можно скрыть за сюжетом какие-то недостатки, стилистические неудачи, а рассказ молниеносно покажет — что человек умеет и что нет. Рассказ — это «лакмусовая бумажка твоих способностей».

«Многие говорят, что литературному мастерству научить невозможно, невозможно привить талант. Отчасти в таких разговорах есть резон. Бывают люди, у которых действительно нет какого-то врожденного и принципиального чувства слова, нет ощущения традиции. С другой стороны, у многих есть способности, — рассказал Андрей Аствацатуров на презентации. — У нас есть любимая метафора — литературное творчество как велосипед. Наша задача — как бы научить кататься на велосипеде. Главная задача Дмитрия Сергеевича — колеса, рама, руль, седло. И вы уже сможете поехать. Моя задача — вовремя сказать: а, может, без рамы покатаемся или на одном колесе, а можно еще два колеса приделаем или какие-то пассивные отражатели света. Или давайте вообще бросим велосипед и пешком пойдем».

Как признался Дмитрий Орехов, некоторые отнеслись к выходу альманаха литературной мастерской скептически, мотивируя тем, что студенты «походили на курсы, написали по одному-два рассказа, а потом больше не будут этим заниматься». Но организаторы студии убеждены, что смысл такого творчества огромный. По словам Дмитрия Орехова, литература — это драгоценный шанс получить и отправить послание, это «самая надежная временная капсула, потому что рукописи до нас доходят за сотни и за тысячи лет».

Источник: http://avangard.rosbalt.ru/news/2015/04_April/25/porSlov.html