Рецензия на «Люди в голом» // «Openspace.ru»

10

Главный нерв и, в сущности, сюжет романа составляет пресловутая зависть — оборотная сторона классовой ненависти

В школе обманывал ожидания как родителей, так и вражеских учителей, водился с «отпетыми»:
«Родители не поощряли моей дружбы с Безенцовым. Они, видимо, подозревали, что его мнение для меня гораздо важнее их собственного.
— Безенцов этот, я погляжу, твой духовный вождь, — иронически говорил папа.
Выражение «духовный вождь» мне очень нравилось. Я его тогда часто повторял.
— А кто у тебя духовный вождь? — спросил я однажды папу.
— Иммануил Кант, — коротко бросил папа, и больше с подобными вопросами я к нему не приставал».

Шпана привлекала независимым, свободным сознанием. Оказав на героя свое раскрепощающее влияние, шпана со временем отправилась в колонию строгого режима. Герой (назовем его «Аствацатуров», чтобы не перепутать с автором), когда-то бывший при ней на вторых ролях, избежал этой участи (хотя мрачные прогнозы насчет колонии строгого режима зазвучат еще не раз) и читает лекции в университете, снова приобретая отчасти повадки шпаны, но уже интеллектуальной.

Непреходящее обаяние избранного жанра заключается в том, что он взывает к нашему личному опыту: мы готовы читать вариации на все ту же вечную тему снова и снова с радостным чувством узнавания. Именно поэтому первая часть «Людей в голом» прочитывается на одном дыхании: все мы родом из детства, у всех была «с короткой стрижкой полненькая завуч» (все помнят ее неизменные риторические фигуры), все были хлюпиками, которых мать пыталась загнать в бассейн. Но чем старше становится «Аствацатуров», чем больше определяется его характер, тем меньше хочется с ним идентифицироваться. Он персонаж, чего уж там, малосимпатичный. Он желчен — до такой степени, что иногда напрочь теряет свое замечательное чувство юмора. Он сексист. Он трус. Он циник. Один из героев романа вводится в ткань повествования такой репликой рассказчика: «Значит, Толик умер. Кто бы мог подумать? Утонул в сортире. Это была хорошая новость». Для героя Аствацатурова и вообще для питерской богемы этот несчастный Толик — примерно то, что в «Бродячей собаке» называлось «фармацевт»: в лицо ему льстят, потому что он платит за выпивку, за спиной над ним глумятся и спят с его девушкой.

Но главное — герой постоянно испытывает «нехорошее чувство зависти». Нехорошее чувство постепенно нарастает: в начале оно, еще слабенькое, относится к однокурснику, написавшему статью о семиотике надписей на сигаретных пачках, и прочей мелочи, — а во второй части книги достигает апогея и сосредотачивается, наконец, на главном предмете. Этот главный предмет — Москва и москвичи. Герой мутирует на глазах, с равным обличительным пафосом бичуя московскую милицию, обирающую приезжих, и какую-нибудь, допустим, «новую искренность», которой торгуют московские литераторы: «Их книги покупают. Их самих всюду возят и везде показывают. Они богаты, хорошо одеваются, прыскаются дорогими духами и пользуются успехом у женщин».

Тут бы сказать, что все эфирное обаяние текста улетучивается по мере его превращения в плоский памфлет. Но автор вырвал у меня жало, заранее вложив убийственную характеристику собственной книги в уста московского редактора.
«— У вас не проза, Аствацатуров, — сказала мне, дымя сигаретой, одна грузная литературная дама, — а огрызки из отрывков. <…> — Вы, дорогой мой, — продолжала дама, — не умеете строить сюжет, перескакиваете все время с пятое на десятое, рассказываете какие-то глупости, повторяетесь, ковыряетесь в никому не нужных мелочах, как, извините, жук в дерьме.
— Это папа с мамой виноваты, — начал оправдываться я. — А вот в детстве…».

Ретроспективно читателю становится понятно, что и в детстве было все то же самое, хотя и в зародыше: с точки зрения нарастания саспенса книга выстроена безупречно: «Мне с детства казалось, да и сейчас кажется, что я ненастоящий. Что я игрушка, в которую люди почему-то неправильно играют. Но это чувство пришло не сразу. Я с самого начала не доверял миру». Со временем недоверие аствацатуровского героя к миру только усиливается, обзаводится теоретической базой и идеологической платформой. С этого момента начинается разительное несовпадение нашего с героем личного опыта. Я принадлежу к другому поколению, чем Аствацатуров, но типологически и генетически я, конечно, самый что ни на есть московский грантосос, лицо врага. Естественно, что у меня вызывает отторжение этот текст: он направлен против меня. Вернее, против таких, как я.

Говоря об автобиографической прозе, мы очень часто отождествляем героя с автором: строго говоря, это не принято, но иногда не критично. Скажем, всякому понятно, что Сергей Довлатов не тождествен герою своих рассказов, но в беллетризированных мемуарах Александра Чудакова это различение уже куда менее существенно, а в «виньетках» Александра Жолковского им и вовсе можно безболезненно пренебречь. Но в данном случае, хотя автор и дал герою свое имя, я закавычиваю его не из литературоведческой вежливости: здесь важно помнить, что перед нами роман и что живой антипатией, которую вызывает у нас герой, мы обязаны мастерству автора.

«Аствацатуров» по собственной аттестации — «почти коммунист, левый» (можно предположить, что и Аствацатуров тоже, раз написал левацкий роман), и хотя Терри Иглтону так и не удалось меня распропагандировать, в данном случае классовый подход представляется вполне уместным. Рассказывая о бывшей жене, которую, по собственному признанию, все еще любит, герой, тем не менее, почему-то считает нужным упомянуть, что она была «полновата». Пустяк, но есть в этом какая-то мелочность. На самом деле этот маленький и вроде бы случайный штрих необходим для полноты, прошу прощения за каламбур, характера — и не жены, а самого «Аствацатурова».

Характер героя сочетает в себе, как положено, индивидуальное и типическое, причем типическое преобладает. Специально для непонятливых книга имеет подзаголовок «роман», а ее название указывает на саморазоблачительный характер, причем получившиеся в результате «Люди в голом» указаны во множественном числе. Это не индивидуальный, а классовый автопортрет, преувеличенное обобщение. А главный нерв и, в сущности, сюжет романа составляет пресловутая зависть — оборотная сторона классовой ненависти. Вот так, дескать, мы, класс обездоленных питерских интеллектуалов, и живем. В школе дружим с хулиганами, в университете хиппуем, занимаемся бескорыстным служением науке в грязных квартирах, требующих ремонта, московских грантососов ненавидим и презираем, но не брезгуем сходить к ним на фуршет подзаправиться, мы женимся на полноватых однокурсницах, а бьют нас за чужих длинноногих девиц, — короче говоря, «мы ненавидим вас, товарищ Бабичев». И да, москвич — товарищ Бабичев — представлен в книге не в лучшем свете. Однако по сравнению с беспощадными софитами, направленными на питерца Кавалерова, не лучший свет кажется почти щадящим: это не может не вызывать уважения.

Варвара Бабицкая.

Источник: http://admarginem.ru/etc/695/

Рецензия на «Люди в голом» // «Коммерсант»

Выбор Лизы Биргер

11

Люди в голом

Андрей Аствацатуров

М.: Ad Marginem, 2009

Дебютная книга питерского филолога Андрея Аствацатурова, преподавателя СПбГУ, специалиста по Генри Миллеру и внука филолога Виктора Жирмунского. Издательство, выпустившее книгу под девизом «интеллигенция не сдается», сравнивает его с Довлатовым, Вуди Алленом и Павлом Санаевым и спустя месяц после выхода первого тиража размышляет о допечатке, потому что в магазинах Петербурга, где живет автор, ни одного экземпляра уже не найти. Ироническая автобиография филолога, который развлекает читателя забавными историями про философа Погребняка или знатока Двинятина, мгновенно стала популярной.

И писатель-филолог вроде все для этой популярности делает. Рассказывает смешные истории из детства, причем представляется не интеллигентным хлюпиком, заслушавшим мазурки Шопена, а, наоборот, двоечником и начинающим деклассированным элементом. Потом смешные истории из университетской жизни, про то, например, как великий ученый Юрий Михайлович Лотман делил подъезд с кожно-венерологическим диспансером. Потом вдруг пускается в лирическое отступление о том, как писать «крупную форму». Чтобы был новый человек, новая искренность, чтобы название непременно начиналось с «как я». И чтобы сюжет был. Но сам, начав рассказ про визит в Петербург известного бельгийского писателя, в котором без труда опознается француз Уэльбек, переключается на историю очередного своего деклассированного знакомца, толстого Толика, который утонул в сортире.

Никакого романа, тем более по методике самого Аствацатурова, тут не получается. Зато получается герой. В этом герое, несмотря на девиз издательства, главное, что он совсем не имеет отношения ни к чему, что традиционно связано с образом «интеллигента». Нет, он, конечно, цитирует Розанова и умело управляется с русским языком, но в остальном он просто свой парень с некоторым запасом смешных историй, чтобы их рассказать.


Источник: http://www.kommersant.ru/doc/1188791

Рецензия на «Люди в голом» // «RIP»

392_300_10982_ludibig

На презентации своего дебютного романа Андрей Аствацатуров — известный петербургский литературовед, знаток Генри Миллера — рассказывая о концепции «Людей в голом», сетовал на то, что некоторые читатели восприняли ее, мягко говоря, неожиданно. «Жаловались на то, что первая часть забавная, а вторую читать не так интересно, потому что не смешно. А я не собирался никого развлекать. Я что, Петросян?» — недоумевал автор. Чем объяснить подобное читательское восприятие? Скорее всего, людям свойственно смеяться и шутить над тем, чего они подсознательно боятся. Пример тому — многочисленные и популярные стишки-«страшилки», знакомые нам с детства. Андрей Аствацатуров в своем биографическом романе довольно часто — причем именно рассказывая о школьных годах — использует жанр короткой истории, почти анекдота. Встречается в тексте и блестящий образец детского «садистского стишка» в его чистом виде: «Вот тебе живой пример/Как скурился пионер» — гласит надпись над черепом с сигаретой в зубах, в виде наглядного средства агитации вывешенным в летнем лагере. Однако у человека, понимающего даже самые гротескные из этих историй, вызовут очень неоднозначное чувство, некий душевный дискомфорт. Особенно у тех, кто учился в школе еще в советскую эпоху. Само название романа амбивалентно. «Люди в голом» — это фривольно-забавное обнажение героев «на публику» или посмертный осмотр бездыханного тела в морге? Бодрый скелетик на оформленной в стиле «школьного граффити» обложке романа настраивает читателя, скорее, на второй вариант трактовки. В ее же пользу говорят многочисленные образы смерти, болезни, особенно в первой части романа. Скелеты, с легкой руки одноклассника появившиеся в популярном стихотворении о Ленине, череп в качестве любимой игрушки автора в детстве, раздевание перед прививкой на виду у всего класса, анализ мочи как непременное условие преподавания в советском ВУЗе, упавший в обморок от волнения мальчик в доме-музее Ильича, в то время как экскурсовод «обстоятельно и с выражением» продолжала рассказывать о «вожде революции». Поздняя советская эпоха в «Людях в голом» — это пространство смерти, территория «репрессии» (по Мишелю Фуко), населенная бездушными и жестокими людьми-автоматами, вроде учителя физики по кличке Угрюмый, который в военные годы, взяв миску с кашей из рук только что убитого снарядом товарища, спокойно эту кашу доел — зачем, мол, добру пропадать. Вместе с тем, в отличие от тех же Сорокина или Масодова, активно использующих «советские некрофетиши» в своих опусах, Аствацатуров далек от любования подобной эстетикой и от всяческого рода мистики. Напротив, в своем интервью на презентации книги автор подчеркнул, что роман, прежде всего, антифашистский. В самом широком смысле слова. Это понимаешь, читая вторую часть «Людей в голом». Здесь перед нами уже не «мертвое царство» в рамках отдельно взятой школы, где так холодно, бесприютно и страшно восприимчивому мальчику Андрею, а блестяще изображенный в тексте «большой» мир, современный социум, где во всех сферах — от академических научных кругов до панковской тусовки — автору постоянно встречаются духовно мертвые, а потому страшные люди.

Одним словом, «Люди в голом» отнюдь не «развлекательное» чтиво, не одноразовый литературный продукт, который столь усердно фабрикуют «творцы» современных бестселлеров. Это серьезное, глубокое, многоуровневое произведение. Читатель, не чуждый литературы и философии, найдет в романе фрагменты, составленные сплошь из цитат (пародия на излюбленную постмодернистскую технику), без труда обнаружит многочисленные отсылки к экзистенциалистскому дискурсу: одиночество, «заброшенность» человека — одна из основных тем книги. При этом стиль автора-филолога совершенно не грешит академизмом. Напротив, книга читается удивительно легко, речь персонажей из самых различных социальных слоев невероятно правдоподобна, что в современной прозе редкость. Критики сравнивают роман Андрея Аствацатурова с текстами Довлатова и Вуди Аллена. Действительно, подобные параллели напрашиваются, однако повествователь в «Людях в голом» куда менее циничен, исполнен внутреннего благородства, гораздо более проницателен и человечен. В заключение приоткроем завесу тайны: вскорости Андрей Аствацатуров обещает выпустить второй роман, концептуально связанный с первым, герой которого будет настроен агрессивнее и вступит в борьбу с репрессивным обществом. Будем ждать.

Елизавета Бурмистрова.

Источник: http://admarginem.ru/etc/773/

Рецензия на «Люди в голом»// «Новая газета», Украина.

Бестселлер

Люди в голом

Книга далеко не о нудистах. Если вы и собрались на дикий пляж, прихватите с собой этот роман питерского интеллигента Андрея Аствацатурова — чтиво отвлечет от мелькающих задов. Критики назвали «Люди в голом» («Ад Маргинем», 2009) бестселлером июня. Не могу не согласиться, потому что буквально проглотила роман за ночь.

.

Легко, как у Довлатова, самоирония — как у Губермана. Автор, он же главный герой, не заигрывает, но заманивает в свое позднесоветское детство, заставляя вспомнить собственные школьные приключения. Рассказывает о странном однокласснике Мише и учителе по фамилии Угрюмый: «…Оказалось, он поумнел на фронте, в 1945 году, во время Балатонской операции. Угрюмый, тогда еще молодой и кудрявый, сидел в окопе вместе со своим другом. Друг ел кашу и радостно причмокивал. Угрюмый свою кашу уже доел. Но ему хотелось еще. Он с неприязнью смотрел на своего друга, который ловко орудовал алюминиевой ложкой. Внезапно послышался пронзительный свист, а затем чудовищный грохот. Угрюмый закрыл глаза и повалился на дно окопа. Когда он их открыл, друг по-прежнему сидел на своем месте, только у него не было головы. Ее оторвало осколком снаряда. Зато обе руки были на месте. И они по-прежнему прижимали к груди миску с кашей. Угрюмый не растерялся. Он аккуратно разжал другу пальцы, забрал миску и спокойно доел кашу.

— Так я поумнел, — говорил мне Угрюмый. — Каша моему другу теперь была не нужна. Да и чем бы он ее смог есть?»

Татьяна Кравченко.

Источник: http://novaya.com.ua/?/articles/2009/06/17/143301-18

Рецензия на «Люди в голом» // «GQ»

 

10Вьетнамец, учившийся в СССР, однажды сочинил сценарий, начинавшийся так: «Американские насильники насилуют вьетнамскую женщину в голом. Женщина в голом зовет на помощь. Подлые смехи».
Вьетнамец промелькнет в книге, как промелькнут псих, которого брыкали стулья в кафе, утонувший в сортире толстый Толик и пионервожатая Наташа, едва не исключенная из университета за макабрическую наглядную агитацию против курения под названием «Вот тебе живой пример, как скурился пионер». Одна редакторша презрительно обозвала «Людей» то ли «огрызками из отрывков», то ли «отрывками из огрызков». А это просто жанр такой: немного напоминает похороненного за плинтусом Санаева, немного Довлатова, а еще – дневники экзистенциалистов, в любом пустяке вычитывавших приговор: все люди – в голом.
Аствацатуров – филолог, и кому как не ему знать: «Прочитав книги, люди глупеют окончательно, и тогда с ними можно делать все что угодно». «Люди в голом» мешают людям глупеть. Изящные хмельные байки чередуются с пародиями на неприятных автору современников, поданными как замыслы книг «Как я съел стеллерову корову» и «Путь Гава», где действуют просветленные юноша Гав и девушка Но.
Кто-то обидится на автора за портрет Мишеля Уэльбека, но как участник описанного ужина с Уэльбеком клянусь: Аствацатуров еще пощадил тот прямоходящий ужас, которым оказался живой классик.

Михаил Трофименков.

Источник: http://admarginem.ru/etc/539/

Рецензия на «Люди в голом». «Филология и жизнь» // «Газета»

Роман Андрея Аствацатурова «Люди в голом»
Автобиографических книг, не претендующих на вящую беллетристичность и выпускаемых людьми, ранее не числившимися среди писателей, в наше время хоть отбавляй.

10

Тот, кто создает текст такого рода, как бы заведомо не ставит себе масштабных художественных задач. Известны, конечно, и гении автобиографического жанра, сделавшие из рассказов о себе большую литературу. Самый знаменитый и наиболее последовательный из таких писателей — Генри Миллер, далее можно с некоторыми оговорками назвать Чарльза Буковски; в России эту линию успешно продолжил Эдуард Лимонов. Но все трое — харизматичные пассионарии, и людям иного склада в этой компании делать нечего. Однако некоторым удается претворять собственную жизнь в более «камерное», но оттого не менее выразительное повествование. В их числе — петербургский филолог Андрей Аствацатуров, автор дебютного романа «Люди в голом».

Персонаж Аствацатурова, полностью тождественный ему самому, — рафинированный интеллигент, преподаватель СПбГУ, потомственный филолог, внук выдающегося литературоведа и лингвиста Виктора Жирмунского. Образ «классического» очкарика идеально подходит для бытовых юморесок, и этот потенциал Аствацатуров использует по полной. Но в книге нет специально выстроенных реприз, нарочитой эксцентрики и комикования.

Первые главы, посвященные школьному детству, немного напоминают книгу Корнея Чуковского «Серебряный герб», в которой тот рассказывает о своем пребывании в одесской гимназии. Школа, оживающая в памяти взрослого Аствацатурова, — настоящий заповедник фриков, но фокус в том, что забавные ученики, как и страшноватые учителя, выглядят тем не менее абсолютно реальными и даже узнаваемыми.

От смешного до ужасного здесь один шаг: например, учитель физики по кличке Угрюмый, которого так и хочется представить себе на экране в исполнении хорошего комика, вдруг рассказывает историю о том, как во время войны его товарищу оторвало голову осколком снаряда, и он, Угрюмый, доел кашу из миски, оставшейся в руках убитого. «История эта, — резюмирует автор, — мне не понравилась».

Потом начинаются филологические будни и нескончаемое тусовочное общение, о которых как будто бы естественнее всего рассказывать в жанре анекдота. Аствацатуров вроде бы так и поступает. Истории о философе Саше Погребняке, обожающем продвинутую одежду и плохо знающем английский язык, жене Люсе, выдающей умопомрачительные перлы при попытке перевести стихи Памелы Трэверс, лидере выборгской группы «ПТВП» Алексее Никонове, пробующем практиковать панк как образ жизни, и многом другом звучат и вправду анекдотично. Но за всем этим нагромождением милых нелепостей отчетливо различим экзистенциальный посыл; более того, ближе к концу находится место и для почти настоящего романного сюжета, даром что его тоже, по-видимому, написала сама жизнь.

В интонации романа слышится тихая перекличка с несколькими культовыми голосами, каждый из которых ассоциируется с тем или иным вариантом гротескной самопрезентации: Аствацатуров склонен к рефлексии в духе Вуди Аллена, но умеет быть невозмутимым, как герои Аки Каурисмяки. Разумеется, не обошлось здесь и без Генри Миллера, который, собственно, представляет собой один из объектов филологических штудий автора.

Кирилл Решетников.

Источник: http://admarginem.ru/etc/579/

 

Рецензия на «Люди в голом». «Скелетные материалы» // «Коммерсант-Власть»

Преподаватель филологического факультета Петербургского университета Андрей Аствацатуров выпустил книгу под названием «Люди в голом». Анна Наринская с ней ознакомилась и пришла к выводу, что это нетрудное и притом неглупое чтение.

Действительно, очень неплохая книжка. Никакой это, конечно, не роман, хотя именно такой литературный жанр указан на обложке. Романом сейчас издатели называют все на свете — считается, что их лучше раскупают. Хотя спроси меня — мне куда больше сейчас хочется читать рассказы. Это как-то менее ответственно, что ли. Вот и «Люди в голом» — ни к чему не обязывающее чтение. И в том смысле, что это как раз не роман, а легко читающийся набор разных текстов, чаще вспоминательных, объединенных лишь рассказчиком (он же главный герой) и интонацией. И в том, что, читая эту книжку, абсолютно не чувствуешь необходимости занять по ее поводу какую-нибудь позицию. То есть автор не требует, чтобы читатель с ним соглашался или даже что-нибудь особенное по его поводу думал. Он — этот автор — как-то вальяжно, но в то же время вполне интеллигентно уверен в себе. Вот он и рассказывает какие-то истории и делится какими-то умозаключениями, потому что уверен, что кому-то они будут интересны или во всяком случае забавны.

И так оно и есть — особенно в начале книжки и в конце. С серединой дело обстоит менее удачно — там автор местами теряет позицию спокойного наблюдателя и у него прорывается какая-то даже злоба. Вот, например, автор рассказывает, как на неком фуршете встретил свою бывшую студентку: «Она повернулась, и глубокий вырез ее красного вечернего платья явил мне пышное великолепие молочных форм. Я осекся на полуслове. («Тебе чего, лошадь?») «Я ваши лекции слушала на филфаке». Мне пришлось в ответ вежливо улыбнуться. Пауза. «Мы здесь вдвоем с мужем». («От счастья бы не обосраться»)». И это не пародия на то, как теперь пишут (а так теперь многие пишут от прямо-таки Сергея Минаева до, скажем, Александра Терехова), а честный писательский скепсис по поводу рослых блондинок, их мужей и вообще фуршетов.

Правда, когда пародия, тоже выходит не очень. Во всяком случае не очень смешно. Пусть даже ловко (Андрей Аствацатуров именно что ловко переделывает сорокинский «Путь Бро» в «Путь Гава» — пример современного, написанного «по-московски» концептуального эпоса), но не смешно.

Зато в других местах смешно. И не без тонкости. Вот, например, глава про туалеты. Там рассказывается, как герой, вдохновленный книгой «История экскрементов» какого-то последователя Мишеля Фуко («Мне очень понравилась сама идея книги и ее название»), решил сочинить статью о надписях в туалетах. Правда, тогда эта научная тема себя не оправдала — оказалось, что надписи эти не отличаются ни разнообразием, ни особой изощренностью. Но зато теперь это студенческое воспоминание дает автору возможность порассуждать на туалетную тему. И там имеется среди прочего такой пассаж: «У туалета есть душа! Зайдите в любой туалет и внимательно прислушайтесь… Сколько звуков… Капает вода, журчит наполняющийся бачок, гудят трубы. Не пугайтесь! Это туалет пытается с вами заговорить, открыть вам свою душу. Как сказал поэт (правда, по другому поводу): «В нем есть душа, / В нем есть свобода, / В нем есть огонь, / В нем есть язык»». И вот эта оговорка, вот это «правда, по другому поводу», по-моему, правильно и смешно.

А больше всего мне нравится самое начало, где про детство. Там есть история про то, как герой в первом классе школы подружился с хулиганом Мишей Старостиным. Старостин научил его слову «жопа» и еще — рисовать скелеты. Однажды они даже нарисовали целую семью скелетов: большие скелеты, папа и мама, держат за руки маленькие скелетики, детей, а рядом понурились сгорбленные, опирающиеся на палочки скелеты — бабушка и дедушка. И вот на одном из уроков учительница читает детям стихотворение о Ленине: «Вверх идут ступени. / В доме тишина. / Здесь работал Ленин, / Сидя у окна». Тут на хулигана Старостина снисходит озарение. «Андрюха! Это ведь про скелетов стихотворение. Смотри! Вверх идут скелеты, в доме тишина, здесь работал Ленин, сидя у окна. Ты представляешь? Сидит на втором этаже,— тут его голос стал тише,— Владимир Ильич Ленин. А к нему по лестнице поднимаются скелеты. Хрусть-хрусть».

Дальше еще лучше — класс идет на экскурсию в Музей Ленина на Болотной улице. И тетка-экскурсовод, остановившись у ведущей на второй этаж лестницы, читает то самое стихотворение. «Я поискал глазами Старостина. На его физиономии сияла счастливая улыбка… Вот, значит, по какой лестнице к Ленину ходили скелеты… Я представил себе, как скелеты, один за другим, переставляя костяные конечности, поднимаются по ступенькам наверх, к Ильичу. И меня стал разбирать смех».

По-моему, здорово. Я, возможно, коррумпирована тем фактом, что мой собственный семилетний сын более чем неравнодушен к скелетам и обладает не перестающей удивлять меня способностью в самое неподходящее время разражаться внезапным, к каким-то его тайным мыслям имеющим отношение смехом. Но разве не ради такого узнавания мы и читаем книжки? Хорошо, выразимся менее категорично: ради него — тоже.

Анна Наринская.


Источник: http://www.kommersant.ru/doc/1172034

Рецензия на «Люди в голом». «Горе от забытого ума» // «Эксперт»

13

Харизматичный преподаватель петербургского филфака из мощной научной династии, внук академика Жирмунского (библиотечная пыль как элемент обмена веществ) в своей дебютной прозаической книжке предстает перед читателем этаким декадентствующим Фигаро, юрким и самоироничным циником, который походя рассуждает о Джойсе и с полной серьезностью — о бутербродах с икрой. Образ автора в данном случае важен, и не потому даже, что книжка подается как автобиографическая. Просто именно линия лирического героя — с его рефлексиями, причитаниями, меткими наблюдениями — выполняет здесь роль сюжетной линии.
Издатели сравнивают «Людей в голом» с книжкой Санаева «Похороните меня за плинтусом», что выглядит явной натяжкой. Никаких особых откровений из жизни академической элиты здесь нет, нет и эпизодов, увиденных с колен знаменитого деда, что и понятно: Жирмунский умер в 1971?м, когда внуку было от силы два года. Семья героя и его знакомые скорее выглядят как мало связанные с прототипами персонажи, а реальные истории Аствацатуров зачастую попросту придумывает заново, при этом сохраняя их соль — или добавляя перцу. В историях этих выпукло рисуется быт академической публики и примыкающей к ней/пересекающейся с ней богемы, причем круг этот описывается автором как сборище более или менее удачливых прохвостов. Одни перебиваются икоркой на фуршетах или разводят на вино, кино и домино кого попало, другие выдвигают друг дружку на солидные гранты.
Аствацатуров весьма остроумно описывает, что происходит с обладателями некогда сакрального знания, когда сакральность уходит, а знание остается: они становятся либо проститутками на панели, либо циничными мошенниками, а собственно знание превращается в яркую раскраску или завлекательную вывеску, за которой, в общем-то, пустота. Люди в голом и «подлые смехи», как некогда написал в сценарии об американских захватчиках и изнасилованной аборигенке один вьетнамский студент.

Наталья Курчатова.

Источник: http://admarginem.ru/etc/560/

Рецензия на «Люди в голом». «Прикладная демонология для менеджеров»// «Время и Деньги»

Андрей Аствацатуров. Люди в голом. Москва: Ад Маргинем Пресс, 2009.

В аннотации к дебютному роману профессионального филолога Андрея Аствацатурова сказано, что своей интонацией книга напоминает лучшие страницы Сергея Довлатова. Это, конечно, вздор. Проза Довлатова настолько своеобразна, что сравнивать с ней что-либо невозможно. Хотя сам по себе набор жизненных наблюдений в «Людях в голом», в какой-то степени «довлатовский», возможно даже, что их отбор во многом предопределен произведениями Сергея Донатовича. Впрочем, здесь нельзя исключать и определенного питерского влияния — Аствацатуров, проводящий читателя по местам своего детства и юности, тоже ленинградец…

Тот же довлатовский филфак ЛГУ. Студент Андрей Борисов увлекался фольклором, раздобыл гусли и вечерами в какой-нибудь свободной аудитории университета давал небольшие концерты. На них, как правило, приходили патриоты-русофилы и студенты, увлекавшиеся иудаизмом. Патриоты внимали Борисову, хмурясь. Им казалось, что еврей, играющий на гуслях, бесчестит исконно русское. Иудеи тоже сидели с недовольными лицами. Все происходящее они воспринимали как надругательство над духом богоизбранного народа (Борисов по матери был Ицкович)… И однажды Ицкович настойчиво постучался в его подсознание, и Борисов решил уехать туда, где живут одни евреи, и уехал в… Еврейскую автономную область, где сумел выдержать три года.

Вполне в довлатовском духе и некоторые открытия автора. Так, он с удивлением узнал, что знакомый профессор — тихое, скромное, очковое существо, с которым Аствацатуров всегда раскланивался в библиотеке, однажды под предлогом работы над архивом заманил к себе на дачу первокурсниц и там, раздевшись догола, жалобно попросил, чтобы они его «только погладили».

Перед тем как позаниматься любовью, что происходит крайне редко (в Америке женщины не одобряют подобных мужских прихотей), муж на всякий случай включает видеокамеру, спрятанную в бельевом шкафу, — запечатлеть, что с его стороны не было применено насилия и все происходило по обоюдному согласию… И еще о Соединенных Штатах. Приятель писателя по прозвищу Слива не любил американцев. С тех пор, как в консульстве США ему отказали в визе — он пришел туда накрашенный, в розовых женских рейтузах и ошейнике.

В книге изначально раздражает затянутость и какая-то мутность построений, с чем шутейно соглашается и сам автор: «Выбирайте, дорогие мои, тот отрывок, что вам больше нравится. Не столь уж важно, по большому счету, кто там и где стоял, лаял, выл, шушукался, ухал, каркал или пускал ветры. Я ведь писатель концептуальный. Да и слова в нашем мире даосов необязательны, избыточны и взаимозаменяемы».

Тимур ЛАТЫПОВ.

Источник: http://www.e-vid.ru/index-m-192-p-63-article-29234.htm