Отзывы наших слушателей

женя

Евгения Овчинникова, основатель проекта Little Stories. Окончила Литературную мастерскую в 2014 году.

«Литературная мастерская открывает новый сияющий мир, в котором литература аккуратно разложена по полочкам: сюжеты и подтексты в верхнем ящике, система персонажей в среднем и так далее.
Возможно, после обучения и после упорной работы вы станете великим писателем. Возможно, перестанете писать вообще.
Но вы точно станете интеллектуально богаче и найдете друзей, очень талантливых и понимающих».

Отзывы наших слушателей

Наталия.Закончила Литературную мастерскую в 2015 году:

наташа

«Когда у тебя есть мысли, о чём написать, но не знаешь как – теряешься… Когда знаешь, как написать, но не знаешь о чём – тоже чувствуешь себя немного странно. Благодаря Литературной мастерской или «Creative writing» я узнала, как поступить в таких ситуациях.
Как правильно писать – от себя или как бы от себя? Как сделать персонаж таким, что он как будто где-то среди нас? Нужно ли ждать вдохновения, чтобы писать? Что такое недосказывает Сэлинджер, что от его рассказов не оторваться? Как понять Фолкнера? На эти и другие темы мы писали рассказы и уютно обсуждали их на семинарах за чашкой горячего чая, а Андрей Алексеевич и Дмитрий Сергеевич, как врачи, говорили, что не так, где болит, и советовали, как подлечить. И тогда твой текст оживает, становится объёмным, как картины итальянских художников: с какого ракурса ни посмотришь – открывается новая панорама…»

Андрей Аствацатуров, рассказ «КРАПИВА»

Опубл. в журнале «Дружба народов» (№ 11)

оригинал здесь: http://magazines.russ.ru/druzhba/2015/11/16a.html

krapiva-dvudomnaya

 

В детстве все вокруг мне виделось опасным и вражеским. И если не вражеским, то чужим и совершенно непонятным. Помню, когда мне исполнилось шесть лет, меня привезли на дачу в Комарово. Там оказалось очень скучно. Детей вокруг не было, и играть было не с кем. Дома мне сидеть не разрешали. Говорили, чтобы я не болтался под ногами, а шел на улицу дышать свежим воздухом.  Я выходил в сад из дома, и вокруг меня сразу же начинали звенеть комары. Словно предостерегали, что здесь опасно. И если я не уходил, то принимались больно кусаться.

В саду  я сразу начинал с опаской озираться. Больше всего меня пугали огромные толстые сосны, торчавшие повсюду прямиком в пустое небо. Часто поднимался ветер, и они всегда начинали угрожающе раскачиваться и скрипеть так громко, что, казалось, прямо сейчас переломятся. Вдобавок из их стволов торчали заостренные сучья, напоминавшие хищные клыки, готовы загрызть. А снизу, у самого основания из земли пробивались корни, похожие на щупальца какого-то мерзкого чудовища, которому вздумалось выбраться из подземного царства и кого-нибудь сцапать.

Все остальное, что мне встречалось в саду, тоже ничуть не утешало. В дальнем углу, у забора был врыт в землю одноногий стол. Мама говорила, что он синего цвета, но, по-моему, он был скорее цвета бурого, или черного, что придавало ему сходство со старым червивым подберезовиком. Стол был почти мягким на ощупь, крошился под руками и оседал вбок. По его поверхности туда-сюда сновали красные муравьи. Рядом со столом почему-то находились чернеющие финские сани с порыжевшими полозьями. Они тоже казались мягкими и тоже крошились, наверное, потому что все время стояли под открытым небом.

Я в какой-то момент заметил, что на даче и вокруг нее все становилось мягким, кривым, кривляющимся. Даже щербатый забор, от которого одна за другой отваливались доски. Они бессильно падали в канаву, а обратно на место их никто не возвращал, отчего забор сделался дырявым, похожим на рот моего друга Саши из старшей группы детского сада.

В другую часть сада, ту, что смотрела на север, и где росла клубника и смородина, я ходить не любил. Вдоль клубничных грядок шли канавки, всегда заполненные водой, так, что к ягодам нельзя было подобраться, не замочив ноги. А кусты смородины затянулись плотной седой паутиной, в которой копошились жирные короткие черви. Мама говорила мне, что смородина болеет и вылечить ее нельзя.

Еще на нашем участке росло очень много крапивы. Помню, брат  однажды подвел меня к маленьким худым зеленым елочкам, объявил, что они называются «крапивой» и посоветовал мне их пособирать. Сказал, что это очень полезная трава, и что взрослые будут довольны. Мне на даче говорили, что брат старше, умнее, и я должен его слушаться.

Вот я и решил его послушаться. Нагнулся, схватился за крапиву обеими руками, и тут же заорал от неожиданной боли. Брат весело засмеялся. А я от страха даже не понял, что произошло. Думал, меня кто-то укусил, кто-то ядовитый и злой. Шли секунды. Боль не уходила, а становилась нестерпимее, а на руках расползались уродливые красные пятна. Я вдохнул, что было сил, и с громким ревом кинулся в дом.

— Мама! Мама! – звал я.

Забежал на веранду, потом на другую, сунулся в бабушкин кабинет.

— Что? Что случилось? – услышал я за спиной чей-то голос. Все, что я видел, стены, двери, буфет, человеческие фигуры сначала мелькнуло сломанным, искривленным слезами, расплывшимся, но постепенно стало обретать правильные очертания.

Маму я нашел на кухне. Она стояла у раковины и тщательно вытирала руки о передник. Я кинулся к ней, но тут же застыл – по выражению ее лица я понял, что прибежал сюда зря, что жалеть меня она не будет.

Тут же рядом с нами неожиданно вырос мой брат и сквозь мой затихающий плач брезгливо произнес:

— Тетя Вера, он в крапиву полез как дурак. Я ему говорил, предупреждал…

Мама расправила передник и ехидно поинтересовалась:

— Ты чего нюни тут распустил как девчонка? Долго еще намерен реветь?

Я ничего не мог ей толком сказать и, всхлипывая, протянул вперед обожженные руки.

— И что? – мама скрестила руки на груди.

— Это он виноват! – закричал я и с кулаками кинулся на брата. Тот легко оттолкнул меня – он был гораздо сильнее – и отодвинулся в сторону, туда, где стоял пузатый холодильник. Мама с ледяным спокойствием понаблюдала нашу возню, а потом позвала дядю Гришу.

— Полюбуйся на него! – громко произнесла она, показывая на меня, когда рыжий большеносый дядя Гриша появился на кухне. – Полез в крапиву, обжегся, стоит тут, орёт, да еще на брата сваливает! Ишь, нашелся, доносчик!

Дядя Гриша от этих ее слов почему-то пришел в бешенство. Он весь оскалился, схватил меня плачущего одной рукой за ухо, а другой принялся бить по попе. От обиды я заревел еще громче и сквозь собственный голос услышал, как мама приговаривала:

— Так тебе! Вот – знай! Доносчику – первый кнут! Доигрался, доносчик! Доносчику – первый кнут!

А  брат смотрел и радостно смеялся.

После этой истории я стал держаться подальше от крапивы, от брата, от дяди Гриши да и от мамы тоже.

Сейчас дяди Гриши нет. Нет и той прежней страны, где прошло мое детство. В саду на даче уже нет старого стола, как и нет забора. Зато остались клубничные грядки, кусты смородины и крапива. Ее у нас по прежнему очень много.

 

 

Андрей Аствацатуров: «В этой книге я своего рода увеличительное стекло»

В издательстве АСТ (Редакция Елены Шубиной) вышла книга прозаика, филолога Андрея Аствацатурова «И не только Сэлинджер. Десять опытов прочтения английской и американской литературы», основой для которой послужили лекции, прочитанные Аствацатуровым и Дмитрием Ореховым в рамках литературной мастерской. О новой книге, опыте преподавания и решении литературных задач с Андреем Аствацатуровым побеседовал Борис Кутенков.

ОБЛОЖКА

– Андрей, в предисловии к книге вы пишете, что, думая, как же заинтересовать студентов филологическими лекциями, решили взглянуть на тексты «взглядом литературного вора», «почувствовать, что и у кого можно украсть». Вспоминаются слова Элиота, что «талант одалживает, а гений ворует». Ваша концепция относится больше к вам, писателю, – или студентам, их погружению в опыт классиков?

– Это скорее именно о писателях. Филологическим студентам требуются не технические навыки мастерства, а знания о литературе. А писателям знания, рассуждения на тему, что автор хотел сказать, важны в гораздо меньшей степени. Дело даже не в словах Элиота, которые глубоко сверхточны. Я в этой книге старался отчасти – не знаю, насколько это получилось – провести от имени замечательных интересных писателей нечто вроде мастер-классов, или, вернее, подумать о том, какие мастер-классы могли бы провести они. Я здесь в меньшей степени выступаю от своего имени, я в этой книге своего рода увеличительное стекло, в котором криво преломляются лучи солнца, или клавиатура, слегка поломанная, за которую сел писатель. Я хочу, чтобы те, кто пишут, познакомились с какими-то приемами литературного мастерства, попробовали их приложить к своему творчеству, имели их наготове, когда потребуется техническое решение литературной задачи.

– «Непосредственная реакция на текст, будь то смех, скука, узнавание в герое самого себя, – возможно, важная и едва ли не самая главная часть писательского замысла», – так вы постулируете свою цель – думаю, не только эссеиста, но и преподавателя… А какой была реакция студентов на ваши лекции?

– Если говорить о мастерской, то мне показалось, мы с Дмитрием Ореховым свою задачу выполнили на какой-то высокий процент. Мы всякий раз в конце курса посылаем оценочные листы с большим количеством вопросов, просим студентов оценить нашу работу по десятибалльной системе, оценить по этой же системе, насколько курс был полезным, спрашиваем, какие были недостатки и пр. Всякий раз оценки были высокими. Большинство нам благодарно.

– Думаете ли вы, что соприкосновение с опытом писателя-классика может помочь им «поставить руку»? Может быть, уже были такие случаи в вашей практике?

– Тут нужен не просто классик, а именно классик-мастер. Условно писателей можно разделить на тех, кто ставит своей целью написать завершенный, качественный художественный текст, и тех, кто занимается саморазвитием посредством литературы. К первым можно отнести Дж. Джойса, Дж. Апдайка, О. Уайльда; ко вторым: Байрона, Уитмена, Генри Миллера. Конечно, это разделение немного условно. Гениев, авторов неподражаемых больше среди второй категории. Гении задают импульс, побуждают, наполняют силой, ими лучше просто наслаждаться. Им не надо подражать – плохо получится, это проверено. Ими нужно вдохновляться. А вот учиться правильнее всего у мастеров. «Поставить руку» теоретически не так сложно. Но мне кажется, мы тогда получим вторичного автора, умеющего написать рассказ, но не способного говорить от своего «я». Мы стараемся скорее отработать некие приемы, объяснить их связь с мировидением автора, а слушатель должен отобрать из предложенных возможностей те, которые ему подходят. Наши ученики выполняют конкретные письменные задания, сочиняют тексты, отрабатывая какие-то приемы, о которых мы рассказываем, решают поставленные нами задачи, но одновременно пишут и свои тексты, на свои сюжеты, со своими задачами.

– Были принципиальные отличия между курсом лекций и их изложением в книге? Скажем, не приходилось ли где-то объяснять студентам вещи более упрощённым языком, тогда как для читателя – несколько повышать планку?

– Курс лекций скорее нашел какое-то отражение в книге. Но это даже не треть моего лекционного материала. Многое из того, о чем я говорю на лекциях, осталось за скобками (фигуры Уайльда, Чехова, Вирджинии Вулф, Джойса). Кроме того, книга отличается от лекций примерно так же, как устная речь от письменной: тут иные стратегии изложения материала. Если повышать планку, то в моем случае это надо делать скорее в отношении студентов. Студент, слушатель моей мастерской специально пришел на лекции, читателю книга могла попасться случайно. Слушатели в большей степени мотивированы, специализированы, профессионально ориентированы.

– При чтении вашей книги вспомнился Набоков и его пристрастные «Лекции о русской литературе» – но сходство даже не в интонации, а вот в этом ощущении соприсутствия, отношении к классикам как к современникам: «Сэлинджера эта информация вряд ли бы заинтересовала». А вообще, насколько ощущался пиетет по отношению к тем, о ком вы пишете, насколько – творческое соперничество?

– Я, конечно, читал лекции Набокова. Больше всего меня заинтересовали его лекции о Флобере и Джойсе. Там есть поразительные по своей точности наблюдения; он фиксирует детали, совершенно уклоняющиеся от филологического инструментария. Вообще я всегда с пиететом отношусь к классикам, да и ко всем, кто делает что-то талантливое-интересное. Мне всегда было интересно скорее не высказать мнение о чем-то, а разобраться в том, что мне предлагают, т. е. разобраться в том, как устроен мир, к которому я получил возможность приблизиться. А ирония, которая случается, – это чтобы возникала некоторая разрядка, ощущение свободы и необязательности.

– Вы цитируете Элиота, который не кичился собственной оригинальностью, а называл себя «скромным продолжателем традиции». А какие традиции важны для вас – в эссеистике, филологии? Кого можете назвать в качестве ориентиров?

– В литературе это прежде всего те авторы, о которых я пишу в книге. В эссеистике мне близки такие фигуры как Уолтер Пейтер («Ренессанс»), Вирджиния Вулф («Common Reader»), Генри Миллер («Книги в моей жизни»), Э. М. Чоран («Злой демиург»), Томас Элиот («Священный лес»). Из современных российских эссеистов, ныне активно работающих, я бы выделил Дмитрия Быкова, Александра Мелихова, Александра Секацкого. Про филологию мне сейчас сказать трудно. Я скорее продолжатель традиции, к которой принадлежали мои учителя, профессора и доценты кафедры истории зарубежных литератур нашего университета. У меня было много филологических увлечений. Я всегда достаточно прохладно относился к перманентно модному ОПОЯЗу, хотя, конечно, значение формалистов трудно переоценить. Также меня оставил совершенно равнодушным редукционизм и неопозитивизм последователей Лотмана. Мне нравился Томас Элиот, «новая критика», Джон Кроу Рэнсом, Клинт Брукс, потом, в конце 90-х, я увлекся феноменологией (Роман Ингарден), потом рецептивной критикой (В. Изер). Какие-то следы в моем образовании оставили Ролан Барт и Жиль Делез.

– Предваряя эссе о Генри Джеймсе, вы возражаете против мнимой объективности, безоценочного изложения фактов. Трудно ли было искать золотую середину между попыткой быть объективным – и оценочностью; между присутствием собственного «я» – и не-доминированием персоны говорящего?

– Мне не очень трудно, поскольку я профессиональный филолог и должен быть непредвзят, хотя чистая непредвзятость – иллюзия. В любом случае, наше восприятие, наша эпоха, подбор знаков искажает объект. Мы смотрим на прошлое сквозь современную оптику, сквозь современный язык, современные понятия, которые определяют нашу ментальность. Мы неизбежно, говоря о чем-либо, говорим о себе, о своих проблемах. Я старался найти какую-то золотую середину, быть скорее «объективным».

– Вообще, я бы сказал о трёх «Аствацатуровых» в книге: первый – читатель, второй – филолог, исследователь винтиков и шестерёнок текста, и третий – прозаик. Последний (если не иметь в виду разумеющееся присутствие художественного стиля) возникает в тексте внезапно, ситуативно: скажем, в начале эссе о Голдинге «Повелитель мух», которое сопровождено заголовком «Играем с античностью», вы рассказываете на протяжении трёх страниц историю из собственной жизни. Это один из самых живых моментов в книге: очень смешно, и после него сложно переключиться на суховатый филологический анализ. Или – история о посещении вечеров поэтов… Но такие моменты в книге редки. Чем они продиктованы – желанием разбавить тон повествования, сменить регистр?

– Желанием, скорее, проиллюстрировать важную и сложную идею какими-то нефилологическими средствами, или иногда просто создать ощущение необязательности, спокойно-ироничного отношения к материалу.

– А верите ли вы сегодня в возможность заинтересовать человека «со стороны», – или читатель вашей книги прежде всего тот, кому интересна личность Аствацатурова и тех, о ком вы пишете?

– Наверное, верю. На своих открытых лекциях я постоянно вижу новые, незнакомые лица. Я не думаю, что их так уж увлекает моя личность.

– Если, прочитав книгу, «нелитературный реципиент» полюбит одного из героев ваших эссе, – будете ли вы считать вашу задачу исполненной?

– Ну, да. Главное, чтобы читатель (он же автор) воспользовался умением того, кого он полюбил.

– Исследователю нередко приходится оказываться в позиции «следователя». Возникал ли у вас конфликт между стремлением заинтересовать читателя персоной героя эссе, помочь полюбить его, – и необходимостью быть честным, не умалчивая о нелицеприятных фактах биографии?

– Мне кажется, человек гораздо более склонен ко злу, нежели к добру. Поэтому читателей как раз привлекает именно то, что вы обозначили как нелицеприятное. Я бы даже сказал, что зачастую именно это занимает многих в первую очередь. Выяснение, был ли, к примеру, Достоевский педофилом, или же нет, или был ли геем Томас Манн. Как раз эти вопросы мне не слишком интересны. Меня интересуют философские нюансы, стоящие за текстом, специфика формы, технических, художественных задач, которые решает автор.

– И действительно, вы пишете, что «заглядывать в архив Сэлинджера вас не тянет». В финале эссе о Джеймсе также подчёркиваете бессмысленность архивно-биографического метода: «никакой истины филология не откроет, даже если раздобудет самые важные документы…» С чем связано такое отношение: с априорным ли уважением к судьбе классика, стремлением ли отталкиваться прежде всего от текста?..

– Это скорее – риторический ход. Вывод, который напрашивается по прочтении текстов этих авторов. На самом деле архивная наука – самая почтенная. Именно за нее дают почетные звания, а не за концепции. Концепции ведь меняются, устаревают, а факты вроде как никогда.

– При этом, говоря об Апдайке, вы активно углубляетесь в биографическую подоплёку…

– Тут есть элемент игры и догадки. Я же с Апдайком лично не разговаривал. То, что я говорю, похоже на правду. Но это – лишь версия. В разговоре об Апдайке куда важнее его способность распахивать воображения и открывать секрет порождения метафор.

– Интересно, что на протяжении книги вы несколько раз подчёркиваете самоидентификацию как цель искусства: «делать незнакомое знакомым». Между тем, способность к самоотождествлению считается одним из главных признаков формульной литературы…

– И массовой. Но это один из признаков. В формульной литературе куда существеннее типовые сюжетные ходы, неточность, приблизительность высказывания, вторичность, эпигонство. Отождествление читателя с происходящим в тексте, в принципе, должно происходить, хотя не всегда. Читатель должен быть внутри мира, но и одновременно вне его. Но есть огромный корпус текстов, где невозможно сопереживать происходящему, в частности, романы Доктороу или Воннегута.

– Описывая, как по «замыслу» друга вы опоздали на коммерческий фильм и угадывали его содержание по оговоркам, жестам, вы признаётесь, что испытывали «наслаждение реальностью, созданной вашим воображением». А хотели бы вы, чтобы и читатель вашей книги создавал «реальность воображения» – или всё-таки предпочитаете, чтобы он по возможности оставался в границах ваших собственных представлений?

– Ну, второе скорее естественное желание преподавателя, который любит ботанов больше, чем самостоятельно мыслящих людей. Лучше все-таки, когда люди разные: в этом задача любого учителя, – вернуть читателя и слушателя к самому себе, а не вбить ему в голову окончательные и неопровержимые истины.

– А почему именно «десять опытов прочтения английской и американской литературы»?

– Цифра круглая, запоминающаяся, как номер футбольной звезды. Английская и американская литература в данном случае связана с моими профессиональными филологическими интересами, я по специальности американист. В данном случае выбор продиктован тем, что литература Великобритании технически совершенна, в ней масса невероятных открытий именно профессионального толка. А писатели США мне интересны как раз обратным, умением проигнорировать существующие правила.

– Не планируете ли вы такую же книгу о русской литературе?

– В принципе, есть такая идея. Хочется написать о Михаиле Елизарове, Германе Садулаеве, Захаре Прилепине, Андрее Иванове, Александре Снегиреве, о других…

 

Литературные итоги 2015 года по версии Андрея Аствацатурова

  1. Александр Снегирев «Вера». М.: Эксмо, 2015.
  2. Андрей Иванов «Исповедь лунатика». М.: АСТ, 2015.
  3. Алиса Ганиева «Жених и невеста». М.: АСТ, 2015.
  4. Александр Кабаков «Стакан без стенок». М.: АСТ, 2015.
  5. Вадим Левенталь «Комната страха». М.: АСТ, 2015.
  6. Гузель Яхнина «Зулейха открывает глаза». М.: АСТ, 2015.
  7. Сергей Чупринин «Вот жизнь моя. Фейсбучный роман». М.: Рипол Классик, 2015.
  8. Александр Жолковский «Напрасные совершенства и другие виньетки». М.: АСТ, 2015.
  9. Валерия Пустовая «Великая легкость. Очерки литературного движения». М.: Рипол Классик, 2015.
  10. Захар Прилепин «Непохожие поэты». М.: Молодая гвардия, 2015.  скачанные файлы (1)  ивановскачанные файлы

«Эхо Москвы» в Петербурге

Почему роман «1984» Оруэлла стал бестселлером в России?
Интервью с филологом, специалистом по зарубежной литературе АндреемАствацатуровым.

 

А.ФИЛАТОВ: Роман “1984-й” Джорджа Оруэлла — одна из самых продаваемых книг уходящего года в России и в Петербурге. Действительно ли россияне стали читать антиутопию под влиянием новостей?
А.АСТВАЦАТУРОВ: Антиутопия, как это ни парадоксально, она рассказывает не о том, что будет происходить в будущем, а о том, что происходит в настоящем. Поэтому совершенно не удивительно, что Оруэлл был очень популярен и остается популярен в России. То есть, у него очень мощный элемент вот этой этики. Нельзя сказать, что это шедевр мировой литературы, это хорошо написанный роман, но вовсе не шедевр, но вот эта сила, эта мощь, эта какая-то такая, может быть, нравственная искренность, она очень завораживает. И в основном, конечно, роман популярен именно здесь.
А.ФИЛАТОВ: Андрей Алексеевич, но публицисты в этом году часто называли Оруэлла вместе с Кафкой такими настольными книгами россиянина. Оруэлл в рейтинг самых продаваемых книг попал, Кафка там и близко не стоит, хотя казалось бы, авторы актуальные.
А.АСТВАЦАТУРОВ: Ну, я бы так сказал, что Кафка ведь описывал не совсем тоталитарное общество, он описывал то будущее, которое ждет, ну, скорее, может быть, Европу или легальное сообщество, и в меньшей степени, наверное, его интересовали такие “режимы-режимы”. Но это только один оттенок Кафки. Кафка очень многослоен, Кафка страшно многообразен, это колоссальный космос, в котором есть место вот и этой, как бы так сказать, идеологической, религиозной, социальной проблематике. А Оруэлл из нее состоит на 100%. То есть, его литературные задачи — это просто фантики, в которые заворачивается вот эта, строго говоря, идеологическая или антиидеологическая конфетка. Он просто проще, у него более такое, прямое политическое высказывание.
А.ФИЛАТОВ: Хорошо продавались в течение года Светлана Алексиевич, самые разные ее книги, роман “Покорность” Мишеля Уэльбека, связанный с таким мусульманским будущим Европы. Насколько вообще новостная повестка, какие-то актуальные события года влияют на продажи художественной литературы, на Ваш взгляд?
А.АСТВАЦАТУРОВ: Мне кажется, что в больше степени это влияет, конечно, в Европе, в Соединенных Штатах Америки, но у нас тоже, конечно, вот этот интерес к политизации, интерес потому, что все как бы очень напряжены, потому что вот те какие-то страшные прогнозы апокалипсиса Европы, интерес к такого рода литературе, он принципиальным образом возрастает. Потому что Уэльбек, он, конечно, фиксирует вот эти зоны болезни, у него это всегда было.
А.ФИЛАТОВ: А если ближе к нам? Мы не знаем, чем начнется толком 2016 год и вообще не представляем, если быть честными, чем он закончится. Эту фрустрацию литература может снять?
А.АСТВАЦАТУРОВ: Я не думаю, что литература в состоянии снять фрустрацию, но литература — это какой-то такой… действительно некая отдушина, это некая компенсация. Это тоже очень индивидуально. У каких-то людей это может снять, каких-то людей это, наоборот, только раззадорит и сделает их более агрессивными, и так далее. Литература, она вообще склонна примирять человека с действительностью, даже если она вас будоражит. Все равно, облачение в эстетическое, пусть даже не очень качественное, оно уже вас с реальностью примиряет, потому что эстетическое — это то, что вызывает у вас удовольствие.

МОСКВА 18 ИЮНЯ.  20.00. МАГАЗИН «ФАЛАНСТЕР».  ПРЕЗЕНТАЦИЯ НОВОЙ КНИГИ АНДРЕЯ АСТВАЦАТУРОВА «ОСЕНЬ В КАРМАНАХ».

афиша Фаланстер

ПРЕЗЕНТАЦИЯ АЛЬМАНАХА «ВЗМАХ»

 

5 июня 2015 в 19:30, в магазине «Буквоед» Владимирский пр., д. 23, лит. А
Презентация альманаха «ВЗМАХ».

Во встрече принимают участие писатели Валерий Айрапетян и Герман Садулаев.

афиша презентации Взмаха

 

Альманах «ВЗМАХ» — результат двухлетней работы литературной мастерской под руководством Дмитрия Орехова и Андрея Аствацатурова. Каково место литературной мастерской в современном российском образовании? Нужны ли литературные мастерские? Можно ли научить литературному мастерству? Как написать рассказ? На презентации предполагается обсудить все эти вопросы.