Андрей Аствацатуров для журнала «Прочтение»

Весь покрытый зеленью, или Беседа с Андреем Аствацатуровым и Германом Садулаевым

Фотография: Илья Демидов

Понять, почему женщин-писательниц члены Ассоциации «Премия Горького» не решились вывезти на Капри, посетителям презентации книги «Очарованный остров. Новые сказки об Италии», состоявшейся в конце прошлой недели в «Буквоеде на Восстания», так и не удалось. Зато все пришедшие стали свидетелями крепкой дружбы писателей Андрея Аствацатурова и Германа Садулаева, а также их моно- и диалогов о сказочном острове, омываемом Тирренским морем.

О сборнике «Очарованный остров»
А.А.: Десять русских писателей в разное время на протяжении двух лет ездили на Капри и жили на острове в течение недели. Результатом поездки должно было стать эссе или травелог, рассказ или повесть. Писатели размещались в одной гостинице и ходили по одним и тем же улочкам.

Г.С.: Этот проект был инициирован Ассоциацией «Премия Горького», которая поддерживает культурные связи между Россией и Италией. Отечественные произведения переводятся на итальянский язык и наоборот. Таким образом, осуществляется взаимопроникновение культур. Мне повезло: переводчик моего рассказа была удостоена первого места в конкурсе переводов, поэтому я присутствовал на награждении.

На Капри очень заметно, что Европа (и Италия в частности) Максима Горького считает своим, а не просто каким-то русским писателем. На острове владелец каждого ресторана, отеля или магазина что-нибудь расскажет вам о Горьком. Капри — очень маленький остров, поэтому не исключено, что Горький действительно успел везде побродить.

Об экономике Капри
Г.С.: Я отправился на Капри после поездки в Нью-Йорк, где мы жили в районе, который носит название Meet Factory. Оказалось, что в истории этого пространства и острова Капри много общего, поскольку существует особый алгоритм, по которому развиваются дорогие территории. Студентам проживание на Капри не по карману: они приезжают с утра на пароме, чтобы погулять по острову в течение дня, а вечером отправляются обратно. Кстати говоря, помидоры там бесподобные! Несмотря на очень высокую стоимость земли, огородничество на острове приветствуется. Дорогим остров, так же как и район Meet Factory, стал не сразу. Сначала это были дикие места, по которым среди заброшенных римских развалин бродили козы. Подобные пейзажи, конечно, интересовали художников. Некоторые из написанных там картин стали продаваться в салонах, привлекая на Капри полубогемную буржуазию, за которой последовали капиталисты, скупавшие земли и возводившие отели и бутики. Художники же бежали оттуда в новые дикие места.

Об истории острова
А.А.: Капри знаменит тем, что там свой дворец построил Тиберий. Это была эпоха, в которую римские императоры к концу жизни тихо сходили с ума и каждый из них устраивал что-то более кошмарное, чем предыдущий. Тиберий, несмотря на то, что его затмил Калигула, тоже морально разложился. Боясь, что в Риме его убьют, император засел на Капри, построил дворец и устроил в нем самое настоящее гнездо разврата. Помимо этого, по прихоти самодура-Тиберия людей сбрасывали со скал, а внизу дежурили рыбаки, которые разрубали тела на куски. Император развесил на стенах замка картины непристойного содержания и заказал библиотеку эротической литературы. Руины замка — торчащая вставная челюсть — есть на острове до сих пор.

Максим Горький жил на Капри на своей вилле. Сейчас там выставочное пространство. Вилла очень красивая: понятно, почему буревестник революции проводил там свободное время. В гости к писателю приезжали В.И. Ленин и революционер, а также ученый-естествоиспытатель А.А. Богданов. На острове есть стела с изображением вождя в не совсем привычном для русского человека образе: есть что-то хитровато-итальянское в глазах.

Еще одним важным для истории Капри событием стали стратегические переговоры Дуайта Эйзенхауэра и Уинстона Черчилля, которые имели знаковое значение для Второй мировой войны. Также на острове на побережье построил виллу великий режиссер Федерико Феллини. На Капри побывало множество русских, в том числе Бунин и Айвазовский. Также заметной фигурой, посетившей остров, стал чилийский поэт Пабло Неруда, который отдыхал на Капри с любовницей.

О природе и особенностях Капри
А.А.: На острове невероятно красивая природа, которая хорошо изображалась в готических романах XVII века. Что-то подобное Иммануил Кант называл возвышенным. Вы восхищаетесь, например, глетчерным ледником, или обрывом, или скалой, когда находитесь на расстоянии и объект вас не беспокоит. Нужна дистанция. Пожар — это очень красиво, особенно если вы не внутри горящего дома. На Капри именно такая, чудовищно красивая природа. В пенном море стоят скалы, небо прострочено чайками, потоки воздуха просверливают арки в каменных возвышенностях. На побережье, источенном волнами, располагаются гроты. Еще одна важная особенность острова — это столкновение культур. Там есть средневековые постройки и античные руины, улицы настолько узкие, что кажется, будто идешь по коридору задания с большим количеством арок. Тут же конструктивизм и ар-деко; рядом современная вилла и строение с балконом в испанском стиле. Нагромождение невероятное.

О повести «Дуэль в табакерке»
Г.С.: Содержащая флешбэки повесть Андрея показалась мне медитативной. Воспоминания, возникающие в атмосфере райского острова, имеют совершенно иное значение. Оказывается, что сам человек всегда был другим. Глубоко погрузившись «в остров», он что-то понимает для себя и изменяется. У героя повести есть развитие, а это самое важное для серьезной прозы.

А.А.: Если в моем тексте и существует левая идея, то обыгрывается она горько, поскольку в конце этой полуавтобиографической повести героиня, возлюбленная главного героя, погибает от рук радикальных террористов. Я ставил перед собой задачу описать дух Средиземноморья и соединить похожие ландшафты (идеология меня тоже волнует, но она не должна диктовать форму). Часть действия происходит в Петербурге в апреле, когда пробуждается природа. Оказывается, Капри похож на наш город чудовищной яростью, присутствующей в старых памятниках, и одновременно пейзажными открытками. В моем тексте можно найти отсылки к «Весне в Фиальте» Владимира Набокова, «Смерти в Венеции» Томаса Манна и каприйским сочинениям Пабло Неруды. Мне было важно разобраться с застывшей историей: развалины когда-то были дворцом, а со скал, над которыми сейчас мирно летают чайки, сбрасывали людей. В Петербурге ярость тоже замерла: когда-то немцы все жгли в городе и рушили, а теперь по улицам ходят престарелые туристы из Германии. Каково значение истории? Смыслы рассыпаются о горы и о скалы. Все исчезает.

О рассказе «Жизнь на Капри»
А.А.: Это хороший рассказ. Герман пишет серьезную социальную прозу (это я все превращаю в балаган). Текст Германа — идеологический; это столкновение мощных идей и попытка проверить сюжетом несколько важных строгих концепций. Герман действительно почувствовал ландшафт. Эффект созерцания со стороны возможен именно на Капри: куда бы ты не посмотрел — красивая открытка. Такая красивая, что дурацкая, даже противная. Это очень важное наблюдение.

Герману удалось поймать дух Средиземноморья: его лирический герой поднимается пешком в Анакапри — ему очень тяжело (Ты что, поднимался? Видите: мы по телосложению разные, поэтому Герман в состоянии подняться. А я доехал на автобусе.) — и рассматривает в нишах статуи богов. Рассказ словно списан с картины или скульптуры. Герман показывает, что на острове господствуют объемы, реальная жизнь. Если же двигаться по направлению к Востоку, все становится более плоским: люди заняты скорее духом и идеями, нежели плотностью жизни. Я тоже отчасти об этом пишу. Как правило, идеи не нуждаются в людях, а у Германа наоборот — они реализуются через человека.

Г.С.: Я с удовольствием слушал. Писателям всегда нравятся, когда говорят об их творчестве. Андрей уловил моменты, которые я сам, кажется, до конца не понял. Природа Капри — это и правда застывшая ярость. Море ударялось о скалы, а на фоне этого великолепия чайки в небе дрались и одна за другой падали замертво на землю. Что они там не поделили? Есть в этой красоте что-то страшное.

Моей главной идеей было соотнесение острова с Лениным, Богдановым и Горьким. Его культура и природа повлияли на формирование идей. Некоторым образом русская революция родилась на Капри. Когда я попал на остров, то понял, что только такой и может быть родина этого безумного, бессмысленного и обреченного на провал советского проекта.

Текст: Анастасия Бутина

Источник: http://prochtenie.ru/texts/27734

Андрей Аствацатуров для «PETERBURG2»

Андрей Аствацатуров: Я был плохим учеником

Любимый предмет

Ни один предмет в школе мне не нравился. И не нравилось, как эти предметы преподавали. Я интересовался литературой и историей, делал первые попытки сочинять художественные тексты, но это никак не было связано со школьной программой и школьными требованиями. Школьная программа, требования учителей, постоянно отвлекали меня от того, чем мне действительно хотелось заниматься. Я был очень плохим, ленивым и неблагодарным учеником. Сейчас, задним числом, я понимаю, что это был отчасти инфантильный бунт, а мои учителя – замечательными специалистами и профессионалами, каких сейчас мало. Но тогда я был неспособен их оценить.

Мечты на выпускном

Поскорее забыть про школу и сосредоточиться на своих интересах, на учебе в университете. Только там у меня появились настоящие учителя и любимые предметы.

Воспоминания

Ничего никогда мне не хотелось вернуть. Хочется все это забыть как кошмарный сон. Но не получается. Тогда мне казалось, что я попал в какой-то ад, в безвременье, в мир пустой траты времени и усилий. Конечно, я ошибался. Школа была вполне себе действительно «средней», с обычной программой. Но это были ощущения, с которыми я жил в те годы. Единственное, что утешало – одноклассники. Мне с ними, в самом деле, повезло.

Встречи выпускников

Иногда хожу. Мои одноклассники – замечательные люди. Это – мои товарищи по травматичному опыту и потому – люди для меня близкие. О школе мы, когда собираемся, почти не вспоминаем.

Выпускники сегодня

Судя по студентам, мне кажется, общий уровень среднего образования существенно снизился со времен СССР. С другой стороны, невозможно не признать, что нынешние выпускники школ – люди внутренне более свободные, чем те, кто заканчивали школы 30 лет назад.

Решить задачу: В прямоугольном треугольнике ABC, угол С=90 градусов, AC=8см, BC=15см. Найдите длину AB.

Это – теорема Пифагора, про то, что его штаны во все стороны равны и про то, что квадрат гипотенузы есть сумма квадратов катетов. Мне, честно говоря, лень решать это уравнение.

Беседовала Светлана Корнева.

Источник: http://peterburg2.ru/articles/27178.html

 

Андрей Аствацатуров для «Мегалит»

«Мне иногда кажется, что у нас лучше дела обстоят с теми, кто создаёт литературу, чем с теми, кто ее читает…»

Андрей Аствацатуров, питерский филолог и прозаик (впрочем, важнее то, что он приятный и, что называется, мыслящий человек), которого издатели называют «русским Вуди Алленом», в конце прошлого города первый раз побывал в Киеве, посетив «Книжный Арсенал». Мы поговорили с Андреем о безальтернативности выбора филологического будущего, глобализации литературы, её национальной окраске, современных читателях  и героях, усталости от публичности, Украине и много другом.

– Андрей, как вам Киев, Украина? Что больше всего понравилось и не понравилось?

– Я первый раз в жизни побывал в Киеве, прошёл город нетуристическим маршрутом. Осталось ощущение какого-то странного уюта, интимности, без суеты, без крикливой суматошности, без ненужных столичных понтов и высокомерия. Это город, как мне показалось, придуман для того, чтобы в нем жить, причем жить именно свой собственной жизнью, полноценно, общаться с людьми, с которыми тебе, в самом деле, приятно общаться, делать то, что именно тебе нужно делать, а не гнаться тщеславно за фантомами звёздно-полосатой мечты. Это город, в котором публичность, как мне кажется, совершенно неуместна.

– Есть отличия от России, которые сразу бросаются в глаза?

– Здесь почти всё отличается от России, вернее от российских мегаполисов: простота, неспешность, покой. И при этом сами люди, как это ни странно, внутренне более артистичны, чем москвичи и питерцы, больше заряжены энергией, более динамичны.

– В Украине у вас много друзей вообще и среди литераторов в частности? Следите ли за современной украинской литературой? Кого могли бы выделить?

– На Украине у меня практически нет друзей, за исключением писателя Андрея Сидоркина. Он около десяти лет назад переехал в Киев, и с тех пор там живёт. Кстати, это довольно интересная и парадоксальная тенденция – многие яркие творческие люди уезжают из Москвы и Питера на Украину, где им внутренне оказывается гораздо комфортнее. Как раз в Киеве Андрей Сидоркин написал один из лучших своих текстов. Другой мой друг, писатель Михаил Елизаров, родился на Украине, дебютировал на Украине как писатель, но сейчас живёт в Москве. Что же касается литературных процессов в самой Украине – то я, к сожалению, имею о них крайне приблизительное представление. Я знаком с творчеством Сергея Жадана и Тараса Прохасько. Даже по переводам видно, насколько это, яркие авторы; каждый из них наделён потрясающей, ни на кого не похожей оптикой.

– На ваш взгляд, есть ли в Украине проблема разделения на украиноязычную и русскоязычную литературу?

– Трудно сказать. Чтобы ответить на этот вопрос, надо быть вовлечённым в литературный процесс. Мне кажется, что такая ситуация существует, но она не является проблемой, а моментом взаимного стимулирования двух, не сильно разведённых ветвей национальной литературы.

– А в чём, кроме, собственно, языка главные отличия украинской и российской литературы?

– Несколько иными выглядят реалии. И потом – сама интонация, само отношение к слову иное. Украинская проза больше тяготеет к барочной игре, нежели российская, причем как на уровне сюжета, так и на уровне языка.

– Сами вы специалист по англоязычной прозе. Так понимаю, что были очарованы ею с детства?

– Да, наверное, меня можно назвать «специалистом по англоязычной прозе». Я не был ею очарован, мою будущую специальность за меня выбрали родители. Моего мнения никто не спрашивал. Я начал читать англоязычную литературу скорее в студенческие годы и в самом деле неожиданно ею увлекся. В 18 и 19 лет меня больше всего привлекал английский романтизм. Тут еще сказалась семейная традиция – мой дед, В.М.Жирмунский, как известно, написал, фундаментальную монографию о Байроне. Я сначала думал пойти по его пути: открыл для себя Байрона, Кольриджа и начал заниматься творчеством П.Б. Шелли.
Мне очень повезло с учителями: мой научный руководитель Александр Анатольевич Чамеев открыл мне космос Джона Мильтона, а Лариса Валентиновна Сидорченко – мир английского Просвещения.
Но где-то на четвертом курсе мне попал в руки роман Джойса «Улисс». Я был потрясен этим текстом, начал его всерьёз, пристально читать, месяцами просиживал в библиотеках и написал несколько студенческих работ о Джойсе, а потом защитил об «Улиссе» дипломную работу.
Два других моих университетских учителя, Юрий Витальевич Ковалев и Елена Михайловна Апенко сформировали у меня интерес уже к американской прозе. Но американской литературой я начал заниматься гораздо позже, уже в нулевые. А в 90-е, когда я только формировался как филолог, меня интересовал исключительно английский модернизм: Джеймс Джойс, Т.С.Элиот, Вирджиния Вулф.

– Принято говорить, что литература отражает дух нации, пресловутой менталитет. На Ваш взгляд, насколько верно это утверждение?

– Разумеется, отражает. Это ни для кого не секрет. Об этом пишут, начиная с конца 18-го века, когда литературное мастерство начинает осознавать себя в контексте национальных проблем, и когда язык начинает осмысляться как выражение духа народа.

– Сейчас много говорят о глобализации. Литература подверглась этому явлению?

– Да, конечно. Эта тенденция начинается уже в начале ХХ века. Сейчас, пока еще, существуют какие-то различия в национальных литературах. В этом легко убедиться, если вы просто зайдете в книжный магазин и купите хотя бы по одной книге немецкого писателя, американского, английского, французского, испанского и прочитаете их подряд, друг за другом. Сразу же бросятся в глаза некоторые различия даже на уровне сюжетных поисков.
Американцы больше обеспокоены проблемами фрейдистских фрустраций, англичане – созданием психологически убедительных характеров, немцы – политикой, и т. д. Но вы совершенно правы: национальная специфика постепенно, с 1960-х годов начинает стираться. Немецкая проза становится все больше похожей на английскую, а обе они – на американскую.
Объясняется это многими причинами: открытостью экономических границ и формированием уже не только национальных книжных рынков, но общемирового рынка, к ситуации которого писатели стараются адаптироваться, стать понятными, усвоенными за пределами  своих стран. К этому их подталкивают книжные агенты и издатели, которым нужно охватить своей продукцией как можно больше читателей. «Нужно, – объясняют они авторам, – чтобы книгу прочитали не только у нас, но и за рубежом. В Америке, в Англии интересны вот такие темы. Давайте их добавим. Книгу лучше продадим».
Кроме того, литература всё больше тяготеет к массовости, и грань между высокой литературой и массовой уже стёрлась. А массовая литература космополитична, она создается по определённым, жестко фиксированным схемам, и должна содержать стандартный набор сюжетов и мотивов. Национальное в такой ситуации принципиально отступает.

– Хорошо, а можно ли говорить о таком понятии как «питерская проза»?

– Мне кажется, такой термин обременяет авторов озаботиться некими совместными языковыми поисками. То есть, если мы признаём существование некоей «питерской прозы», мы должны также признать, что есть какие-то особые специфически питерские интонации.
Таких общих поисков и интонаций у питерских авторов я не вижу, но существует авторы, для которых Питер создаёт ауру, которая, как им кажется, подпитывает их мастерство. Среди таких авторов я назвал бы Павла Крусанова, Сергея Носова, Илью Бояшова. Но они настолько стилистически разные, что причислять их к одной школе я бы не решился. Остаётся лишь сказать, что «питерская проза» – это проза писателей, живущих в настоящее время в Питере.

– А как обстоят дела с питерским читателем?

– Питерцы посещают литературные мероприятия, книжные ярмарки и публичные выступления авторов, читают современную русскую прозу, стало быть, у нас есть читатели. Но их много меньше, чем в Москве. Москва, в самом деле, читает больше.
Мне иногда кажется, что у нас лучше дела обстоят с теми, кто создаёт литературу, чем с теми, кто ее читает. В Питере около семи тысяч человек называют себя либо «писателями», либо «поэтами». Иногда они сбиваются в пёстрые смешные стаи, иногда настаивают на своей исключительности и читают только собственные тексты. Я приветствую эту ситуацию – она означает, что люди заняты не только материальными проблемами. Но, в целом, всё это выглядит немного комичным.

– Говорят о противостоянии «питерской» и «московской» прозы…

– Я ничего подобного не чувствую. Тем более, что многие из ведущих писателей – не коренные питерцы и не коренные москвичи. И оказались они в Питере и Москве скорее волею случая, обстоятельств, а не из-за какого-то индивидуального, стилистического выбора.

– Верно ли, что вся литературная жизнь сосредоточена России в Москве и Питере? На периферии можете выделить какие-то интересные явления?

– Это не совсем так. Захар Прилепин, один из ведущих российских авторов, живёт, насколько мне известно, в Нижнем Новгороде, не менее именитый Алексей Иванов – в Перми, ведущий российский фантаст Олег Дивов – в Вышнем Волочке, замечательные Василий Авченко и Лора Белоиван – во Владивостоке. Я думаю, каждый российский город может похвастаться какой-нибудь незаурядной литературной фигурой.
Но если под «литературной жизнью» понимать тусовки, премиальные церемонии, ярмарки – тогда, конечно, тогда она происходит в основном в Москве, в Питере и Екатеринбурге. В последние годы эта жизнь захватывает Красноярск и Пермь, где регулярно происходят весьма представительные литературные ярмарки и фестивали

– Интересна ли сегодня российская литература за рубежом?

– За рубежом сама Россия, на мой взгляд, уже мало кому интересна. Когда существовал СССР, и мир был поделен на два враждебных лагеря, интерес к русской культуре был велик. Западу, главным образом США, нужно было досконально знать своего врага – СССР. Поэтому создавались всякие центры по изучению русской культуры и, в частности, литературы. Создавались и поощрялись кафедры славистов – они были очень популярны среди студентов. Русскую и советскую классику, а также литературу самиздата изучали и переводили на европейские языки. Сейчас мы Западу не сильно интересны. Они и так от нас получили и получают, всё что хотят – нефть, газ и что-там ещё…
Мы у них в кармане, они перестали нас воспринимать как серьёзных стратегических противников. Их сейчас беспокоит арабский мир и Китай. Вот на эти регионы нацелено их внимание. Поэтому ослабление интереса к России сказывается и на интересе к её культуре, к литературе, в частности. Славистические специальности перестают быть популярными, кафедры в университетах закрываются, их сотрудники пускаются во все тяжкие, чтобы как-то пристроиться – некоторые, махнув на западные зарплаты рукой, даже едут в Россию. Соответственно нас мало переводят и мало читают на Западе.
Впрочем, у каждого есть какая-то своя небольшая «зарубежная история». Мои тексты, например,  переводили на финский, итальянский и английский. В принципе, интерес к России больше всего проявляют, наверное, Сербия, Хорватия и Италия. В этих странах интерес к русской культуре более очевиден, чем в других. Он связан, в первую очередь, со взаимными туристическими интересами, но, как это всегда бывает, сказывается и на внимании к литературе.

– Кто в России сегодня формирует литературный процесс? Критики, издательства, толстые журналы?

– Скорее – издательства. Премии практически не влияют на тиражи и не подстёгивают интерес читателей. Толстые журналы, конечно, потеряли то ведущее место в литературе, которое они когда-то занимали. Но для многих писателей они по-прежнему важны.
У меня есть моя издательская история, но я стараюсь публиковаться и в толстых журналах. В частности, я сотрудничаю с уважаемым журналом «Нева». Для меня это важно, поскольку «Нева» – издание, объединяющее некое литературное сообщество. Тем более, часто они часто выполняют роль стартовой площадки для многих начинающих авторов.

– Раз уж вы затронул тему «толстяков». Знаю, что когда вы написали первый роман и пытались его трудоустроить, толстые литературные журналы реагировали вяло…

– Я не собирался посылать свою рукопись в журнал, но одна очень хорошая знакомая убедила меня предложить текст «Звезде». Я сначала не хотел – мне всегда «Звезда» казалась вялым, неэрегированным, тухлым изданием, предназначенным для ста человек из узкого круга полуфилологической интеллигенции. Виктор Топоров как-то писал, что редколлегия «Звезды» печатает только своих друзей, только тех, кто вокруг них бегает: я ему не поверил, но, полистав несколько номеров, в этом убедился.
Но моя приятельница сказала, – отнеси, там, мол, интеллигентные люди. Я отнес свой текст в «Звезду», встретился там с Арьевым. Пожилой мужчина, по виду сильно пьющий, знаменитый, главным образом дружбой с Довлатовым. Он пообещал посмотреть и дать ответ. За полгода он так и не нашёл времени мне ответить, даже после того, как я дважды ему напоминал – я нисколько его не осуждаю, я сам вечно замотан, вечно в беготне и ни на что не хватает времени. Я даже рад теперь, что они меня не напечатали: мои дела с первым романом устроились, как нельзя лучше.
Но никаких дел с этим изданием я никогда иметь не буду.

– Дальше всё развивалось куда стремительнее. В чём видите секрет успеха двух своих книг?

– На самом деле – не знаю. Может, это просто неплохие книги?

– Можно ли сегодня предсказать успех книги в принципе? Есть ли некие ингредиенты, которые обязательно должны быть в книге, чтобы она была успешна?

– Мне трудно сказать – я не издатель и не книжный агент. Есть куча пособий из цикла «как написать бестселлер». Я не готов давать советы. Мне кажется, нужно делать то, что важно лишь тебе. И тогда это станет важно другим. Текст останется всецело твоим.
Сэлинджер с 60-х годов ничего не публиковал, хотя ни на один день не прекращал писать. Он почти сорок лет сочинял исключительно для себя и посвящал этому всё своё время. И заодно избавил себя от необходимости отвечать на вопросы, «что вы хотели сказать в своих произведениях». Мне кажется эта позиция – самая правильная.

– Сегодня, на ваш взгляд, молодым авторам сложнее опубликоваться в хорошем издательстве, сложнее или легче пробиться к читателю?

– Молодым авторам – сложнее. Я им искренне не завидую. Издательства очень осторожны. Они не хотят рисковать деньгами и публиковать незнакомого публике автора.

– Для этого нужен некий расчёт?

– Со стороны автора расчет нежелателен. Можно написать произведение с интригой, по всем правилам и лекалам, снабдить всеми «жаренными темами», быть убедительным стилистически – и успеха не добиться. А можно везде всё нарушить – и завоевать успех.
Мне кажется подобные расчеты – катастрофа для литературы. Если они и осуществляются, то успех подобного текста очень недолговечный.

– Вы часто в жюри больших премий. В тексте на что обращаете внимание? И всегда ли дочитываете до конца?

– Обращаю внимание сразу на всё. На язык, на проработку пространства, на ауру, открывающуюся по ту сторону текста, если таковая вдруг случается.
Я почти всегда дочитываю тексты до конца. Иногда, конечно, приходится торопиться, ввиду больших объемов. Это очень нехорошо – можно проморгать отличный текст, который к середине набирает силу. Хотя отличный, индивидуальный текст, как правило, заявляет о себе с первой фразы. Все гениальные романы гениально открываются. Иногда после двадцати-тридцати страниц становится понятно, что текст очень слабый. Вообще быть судьей – для меня очень тяжко. Кто из нас вправе выносить какие-то вердикты, когда речь идет о сугубо индивидуальных вещах?

– Герой в текстах сегодня всегда такой вялый? Может ли он быть иным, в принципе?

– Нет, не может. Люди, которые нас окружают, (и, разумеется, мы сами) не являются свободными автономными субъектами. Мы ненавидим одиночество, сходим от него с ума и обожаем находиться среди других или наедине, но с чем-нибудь: телевизором, книгой, компьютером. Наши собственные идеи редко бывают нашими собственными идеями – они всегда откуда-то взяты и оказываются продолжением или завершением чьих-то размышлений. Наши чувства – тоже в большинстве своём цитаты. Мы прочитали про любовь, про дружбу, про этику, про что-то ещё, всё это засело в нашем сознании, а потом мы переносим всё прочитанное в книгах и увиденное в фильмах на нашу жизнь, и уверяем всех и самих себя, что мы, в самом деле, испытываем какие-то эмоции, что они действительно наши.
А в современном мире, будь то политика или экономика – мы уже давно ни за что не отвечаем. Нами управляют какие-то корпорации, какие-то стратегические планы, о которых мы даже не догадываемся. Среди нас нет даже политиков и экономистов, которые могут прокладывать путь и навязывать миру волю. Есть только корпорации, которые развиваются по собственной логике, а политики и экономисты эту логику лишь подхватывают.
Потому героев нет и не будет. А если кто-то что-то подобное изобразит – то он всех обманет. Но я бы поприветствовал подобный обман.

– Насколько писатель сегодня должен быть публичным?

– Это ровным счётом ничего не добавляет, это отнимает силы, но в условиях современной реальности, чудовищного многообразия культурной жизни, это неизбежно, если ты, конечно, хочешь, чтобы тебя читали. Впрочем, мои литературные кумиры Сэлинджер и Апдайк сторонились публичности. Сэлинджер вообще был отшельником. Апдайк тоже  был готов им стать, но ему хотелось объяснить всем замысел своих книг, которые, как он полагал, были неверно прочитаны и истолкованы. Но они – литераторы, принадлежащие к совершенно другой культуре.
Сейчас многих интересует не качество текста, не поиски, а жест, стоящий за ними, или сама фигура сочинителя. Лимонов сильный автор, яркий писатель. Но он интересен, в первую очередь, именно как бунтарь, заранее подростково-несогласный сразу со всеми. Если бы у него не было такой яркой биографии и судьбы, его книги не вызывали бы подобного интереса.

– Вас публичность утомляет?

– Да, очень утомляет. Особенно последнее время. Сначала мне всё это нравилось, как ребёнку нравятся игрушки. Потом я как-то попривык. А теперь меня всё это раздражает.  Слишком много людей бесцеремонно вторгается в мою жизнь.
А главное – я вроде как всего этого хотел, и всех к этому поощрял. Сейчас у меня очень сложный период. Моё отношение к миру, к людям принципиально меняется. И сейчас, хотя мне совершенно не до посторонних, их оказывается всё больше.

– Хорошо, тогда не буду вас утомлять. Под конец интервью: можете назвать ваше амплуа в российском литературном процессе?

– Это видней критикам. Мои издатели назвали меня «русским Вуди Алленом». Возможно, я такой и есть…

Беседовал Платон Беседин

Андрей Аствацатуров для «Литературного портала Казахстана»

Литературная беседа с Андреем Аствацатуровым

с

«Андрей Аствацатуров – харизматичный, почти культовый лектор из Петербургского университета. Он постоянный гость телевизионных программ и книжных фестивалей, его романы были замечены крупнейшими литературными премиями, а видеозаписи его лекций мгновенно расходятся в Интернете.

Не ограничиваясь филологией, Аствацатуров громко заявил себя в беллетристике. После выхода дебютного романа за ним сразу же закрепилось звание «модного писателя», которое он носит непринуждённо и почти пренебрежительно» — такая информация о герое сегодняшней литературной беседы дается на его сайте astvatsaturov.com

Творчество Андрея Аствацатурова, как и его преподавательская деятельность, не могли не заинтересовать «Литературный портал». По счастью, Андрей Алексеевич открыт для общения и согласился ответить на наши вопросы. 

— Андрей Алексеевич, многие из Ваших читателей в первую очередь открывают Вас для себя как преподавателя, настолько увлекательно и профессионально рассказывающего о произведениях зарубежной литературы, что хочется перечитать и прочитать их всех. Почему именно зарубежная литература? Чем она Вас привлекла? 

— Это был вообще-то не мой выбор, а скорее родителей, которые почему-то решили, что лучше меня все понимают.  Мне объяснили, что я должен поступить на филологический факультет и продолжить традиции деда, академика Виктора Максимовича Жирмунского, который был известный советский филолог. Выбор отделения – английское – был связан с тем, что с иностранным языком в советское время было легче найти работу в вузе, а потом совмещать ее с научной деятельностью. Когда я поступал в университет, я, честно говоря, мало что знал про английскую литературу и, тем более, про американскую. Интерес появился уже потом, в университете. Поначалу мне скорее была любопытна литература романтических школ, я активно читал Байрона, Шелли, Кольриджа, их современников и одновременно русских романтиков, но затем меня увлек высокий модернизм своей странностью, своими изломами, своим инстинктом открыть жизнь в ее основании. Сейчас меня больше занимает литература США. Прежде всего, своей фрагментарностью, отрывочностью, умением вместить клокочущую ярость бурного континента, сильную философскую мысль в крошечный бытовой анекдот.

— Что Вас подвигло на написание первой книги – «Люди в голом»? Как бы Вы охарактеризовали свой стиль?

— Трудно сказать, что подвигло. Я ее писал несколько лет. Просто возникла потребность сочинить что-то свое, преодолеть филологический комплекс «идущего следом». Книга была создана из набора псевдобиографических анекдотов и заключала в себе ряд идей, связанных с одиночеством, обнаженностью человека, заброшенного в мир современной бессмысленной культуры, паразитирующей на самой себе. Там есть фигура рассказчика, маленького человека в духе героев Шервуда Андерсона, а также система лейтмотивов, скрепляющая этот материал. Это не стиль, а скорее смешение встреча разных техник. Прежде всего киплинговской традиции литературного анекдота, затем – традиции американской прозы, фрагментарной, точечной, ориентированной на зрение (Шервуд Андерсон, Хемингуэй, Воннегут, Сэлинджер), философской эссеистики, построенной на афоризмах (Эмерсон, Торо, Ницше, Чоран). Мне хотелось показать абсурд повседневного, в котором бы заключался символический обобщающий смысл. В книге, с одной стороны, много бытовых анекдотов, с другой – цитат и аллюзий из разных произведений мировой культуры.

— В чем источник Вашего вдохновения?

— Я не верю в такие состояния как вдохновение. Художник, писатель, прежде всего, мастер, профессионал. Конечно, некоторый талант, чувство слова, наблюдательность, образованность не помешают. Но все эти способности надо целенаправлено взращивать. Вдохновение – идея, изобретенная романтиками в конце 18-го века. Они обожествили некий чувственный толчок, непостоянный обманчивый порыв, возвели его в художественный принцип. До 18-го века, да и после, все значительные авторы вряд ли зависели от таких случайных эмоциональных порывов. Шекспира, Данте, Пушкина, Достоевского такие спинномозговые рефлексы мало заботили.  Так что, вдохновение – миф. Я верю в способность чувствовать силу слова, но это чувство рождается от ощущения, что ты принадлежишь к некоей традиции. Прилив сил возникает, когда в тебе неосознанно, а лучше осознанно, звучат голоса твоих литературных предков. Мы никогда не воодушевляемся жизнью, только – искусством. А если нас воодушевляет жизнь, то это значит, что она похожа на произведение искусства, на текст. Источник моего творческого импульса – книги, написанные другими и повседневность, напоминающая абсурдную притчу.

— В СМИ Ваши книги именуют не иначе как «бестселлерами». Вы согласны с этим определением или предпочитаете другое?

— Это термин, который констатирует факт. Бестселлер – книга, которая хорошо продается за короткий срок времени.  Мой первый роман можно было так назвать. Он одно время продавался очень хорошо.

— Недавно вышел коллективный сборник рассказов «Очарованный остров. Новые сказки об Италии».  В данном сборнике есть и Ваш рассказ под названием «Дуэль в табакерке». Расскажите, как проходила работа над рассказом?

— Это был проект, организованный международной премией им. Горького. Русским писателям предложили провести неделю на острове Капри, памятному тем, что там долгое время жил Горький, а потом написать рассказ, действие которого происходило бы именно на Капри. В проекте кроме меня принимали участие Герман Садулаев, Захар Прилепин, Андрей Рубанов, Сергей Гандлевский, Эдуард Лимонов, Вл. Сорокин, В. Ерофеев, Максим Амелин. Я принял предложение, потому что как раз готовил большой рассказ, действие которого должно было происходить частично в Петербурге, частично на каком-то дорогом средиземноморском курорте, только я пока не понимал, на каком, потому что редко выбираюсь в такие места, и никак не мог из-за этого закончить рассказ. Так что поездка оказалась очень кстати. Я гулял по Капри, лазил по горам, часами стоял на краю скал, на смотровых площадках, наполнялся духом этого места. Потом, вернувшись в Россию, читал тексты, посвященные Капри и курортной жизни. Наверно меня вдохновили два важных курортных текста и один поэтический сборник. Это рассказ Томаса Манна «Смерть в Венеции» и рассказ Набокова «Весна в Фиальте», а также сборник стихов Неруды «Стихи капитана». А сам рассказ – ощущение гибели, успокоенности Европы на фоне любовного треугольника. Главное – ощущение, что всякий космос таит в себе хаос, всякий порядок – дикий породивший его порыв. Мощь природы, захваченная сеткой курортной зоны и правилами заповедника, вот это меня интересовало.

— Знаете ли Вы какие-либо произведения казахстанских писателей?

— Мой дед, Виктор Максимович Жирмунский занимался языками Средней Азии, поэтому у нас в семье было принято знать классиков узбекской, киргизской, казахской литератур. Мое первое знакомство с литературой Казахстана связано с книгой стихов первого классика казахской литературы Абая Кунанбаева. Это была очень старая советская книга, кажется, с предисловием Мухтара Ауэзова. Самого Ауэзова я читал еще в школе и даже в выпускном классе  писал сочинение о его романе «Путь Абая». Это безусловный шедевр мирового уровня. В школе мы также читали в переводе стихи акына Джамбула Джамбаева, знаменитого у нас в городе своим обращением к блокадному Ленинграду. И уже студентом университета я познакомился с текстами Олжаса Сулейменова. Помню, как родители где-то в конце семидесятых раздобыли его скандальную книгу «Аз и Я», которая так разозлила советское руководство, и шепотом обсуждали ее на кухне, закрыв плотно двери так, чтобы я не слышал и не сболтнул чего-нибудь лишнего. Эту книгу от меня старательно прятали, хотя в 9 лет я и не собирался ее открывать. Прочитал я ее много позже. К сожалению, я совершенно не знаком с современной казахской литературой. На международных и российских литературных ярмарках, форумах я, к сожалению, ни разу не встречал авторов из Казахстана. С распадом СССР культурные связи между нашими регионами серьезным образом ослабли, и мне кажется это никому не на пользу.

—  Хотели бы Вы поближе познакомиться  с нашей страной и культурой?

— Да, разумеется… Для писателя знакомство с иной культурой – опыт абсолютно бесценный. Тебе открывается новый способ организации мира, новая оптика, новое ощущение ландшафта, новый глубинный инстинкт. Я думаю, в  России найдется немало писателей, которые хотели бы по-настоящему познакомиться с вашей страной.

— «Литературный портал» оказывает поддержку молодым авторам в публикации и распространении их произведений. А какой совет Вы бы дали молодым писателям, только вступающим на  стезю сочинительства?

— Вы знаете, я, пожалуй, воздержусь от советов. Хотя мне 45 лет, но моя первая книга вышла сравнительно недавно, пять лет назад. Поэтому считайте меня тоже «молодым автором».

— Читателей «Литературного портала» интересуют Ваши творческие планы. Будут ли новые книги, новые исследования?

— Да, я закончил книгу эссе, которая скоро выйдет водном московском издательстве. Я готовлю книгу повестей и рассказов и в скором времени планирую продолжить прерванную работу над своим третьим романом, который будет продолжением «Людей в голом» и «Скунскамеры».

Беседу вела Наиля ГАЛЕЕВА

Источник: http://adebiportal.kz/literaturnaya-beseda-s-andreem-astvatsaturovym.page/?lang=ru

 

Андрей Аствацатуров для «Аргументы и факты»

Андрей Аствацатуров: «В Петербурге писатель обязан быть интеллектуалом»

Писатель рассказал о вдохновении, ремесле и современной петербургской прозе.
Андрей Аствацатуров — один из тех, с кем ассоциируется новая петербургская литература. Корреспонденту SPB.AIF.RU он рассказал о том, каково быть современным писателем, есть ли сегодня качественная проза, и можно ли управлять творчеством.

Справка
Андрей Аствацатуров — филолог, преподаватель, писатель. Его дебютный роман «Люди в голом», выпущенный в 2009 году, вошёл в шорт-листы премии «Новая словесность», «Национальный бестселлер» и лонг-лист премии «Русский Букер», а также получил премию «ТОП-50» (2010), стал «книгой месяца» журнала GQ и вошел в список 50 лучших книг 2009 года по версии НГ Ex Libris. Вторая книга «Скунскамера» вошла в шорт-лист премии им. Довлатова, в шорт-лист премии «Новая словесность», шорт-лист премии «Топ-50», лонг-лист премий «Национальный бестселлер» и «Большая книга».

«Писатель – прежде всего мастер»

Екатерина Стекольщикова, SPB.AIF.RU: — Вы много времени посвятили изучению литературы, писали предисловия к художественной прозе, блестяще читали лекции по истории литературы в университете. На моей памяти не было аналогичных случаев, чтобы студенты с других курсов и других факультетов приходили послушать лектора, буквально устраивая аншлаги. И вот в 2009 году вы издали первую книгу «Люди в голом». Почему сами долго не вступали в игру в качестве автора?

Андрей Аствацатуров с писательницей Марией Арбатовой на пресс-конференции премии «Дебют».

 

Андрей Аствацатуров: — Это преувеличенная слава лектора, мне кажется, я просто выполняю свою работу.  Нет ощущения, что я как- то особо востребован. Я занимался тем, что изучал,  как сделан  текст, как организация языка связана с мировоззрением автора. Никогда не хотел смотреть на писателя со стороны,  всегда стремился погрузиться в его жизнь, в его тексты, смотреть на мир его глазами,  словом, говорить с его территории.  Ведь каждый писатель предлагает свою оптику, свой взгляд на мир. Может, поэтому то, как я рассказываю о литературе, кому-то интересно. Долгое время я чувствовал себя в этой маске исследователя, открывателя чужих миров. До какого-то момента мне это было интересно, но потом оказалось недостаточно: накопился определенный жизненный, интеллектуальный и эстетический опыт. С 2003 года я начал вести блог. А потом у меня выдалось свободное время, и я решил написать какой-то набросок рассказа, приступил к написанию текста. Придумывал разные анекдоты,  композиционные ходы. Ставил себе какие-то художественные задачи,  решал их. Учился у разных американских мастеров, и в 2008 г у меня собралась рукопись, которую я организовал в роман в рассказах.

— Чему именно учились?

— Я учился тому, как писать. Одновременно я вел обширную переписку с людьми, которым доверял. Это очень сильно развивало меня как будущего автора. И я почувствовал, что мне нужно меняться, приобретать новый взгляд и опыт. Сегодня я пишу скорее для себя, потому что меня это меняет и развивает. В рассказах и романах я ставлю разные задачи. В рассказах я стараюсь быть более литературным, развиваю техники, работаю с метафорами, с многослойным модернистским языком. В романах я стремлюсь к аскезе и антилитературности, пытаюсь побороть риторику.

 

— Быть писателем – по большей части вдохновение или ремесло?

— Литература — в принципе мастерство. Зрелый автор должен уметь сознательно организовывать художественное пространство. Кроме того, он должен обладать, каким-то ощущением жизни. Это ощущение должно вербализоваться и само отыскать себе нужную стилистику. Чем осознаннее работает писатель, тем это лучше и полезнее. Вдохновенных художников очень мало, писатель – прежде всего мастер. К сожалению, многие литераторы не понимают этого. Они полагаются на вдохновение, на природный талант. Но ощущение драйва обычно заканчивается в 25 лет. Я знал много талантливых ребят, они подавали большие надежды, но сгинули в никуда, потому что совершенно не желали учиться. Мастерством они не овладели, а желание писать пропало.

Андрей Аствацатуров с другом и писателем Михаилом Елизаровым 

 

— Вы говорите про четкую композицию текста, а  как же, к примеру, рассказы и романы писательницы Виржинии Вульф, тексты которой строятся вопреки художественным правилам?

— Вулф написала не так много романов за свою жизнь, и над каждым из них она очень подолгу работала. За этой кажущейся неорганизованностью стоит четкая структура. Для того, чтобы создавать текучий непрерывный поток, надо очень сильно постараться. Надо именно создать иллюзию потока, а это требует невероятного мастерства и напряжения всех душевных сил.

— То есть,  писатель, в первую очередь, ремесленник?

— Так и должно быть. Вдохновение, природный талант – мифы, которыми жил XIX век, да и то, только первая его половина. Этот образ поэта как вдохновенного безумца придумали романтики, но их эпоха закончилась около 150-ти лет назад. Литература, с уходом романтиков, вернула себе право быть профессиональным ремеслом. И следовать старым мифам, пусть даже нелепо укоренившимся в повседневном сознании, не стоит. Как раз прилив сил, который ощущает писатель, желание писать, творить, связано с тем, что в нем причудливым образом пробуждаются голоса его литературных предков. Незрелый автор, который пишет как будто «от себя», «из души» не осознает природу этих голосов. А зрелый прекрасно понимает, чьи это голоса и многократно проверит и перепроверит свой порыв, огранив и ограничив его.

Статус писателя за последние годы принципиально снизился

— Вы преподаете технику написания текста, по-вашему, можно ли научиться быть талантливым писателем?

— Наш проект называется «Литературная мастерская: как написать рассказ».  Курс рассчитан на 2 года. Занятия веду не только я, а еще несколько человек. Это —  писатель Дмитрий Орехов, филолог Федор Двинятин, который читает курс по организации повествования. Есть еще мастерская художественного перевода Дмитрия Симановского. Мы разбираем тексты старых и новых литературных мастеров, ищем, чему у них можно поучиться,  пытаемся открыть своим слушателям литературную кухню. В принципе, литературные способности есть у всех. Мы рассказываем про разные секреты и тайны литературного мастерства, даем задания. Дальше начинаются сложности, так как некоторые это делают лучше, некоторые хуже, некоторые совсем плохо. Есть очень талантливые ребята, почти готовые писатели, есть – одаренные, с чувством слова, но им, например, не хватает жизненного опыта и есть те, у которых есть способности, опыт, но нет чувства слова и умения ставить художественные задачи.

— Для писателя важен жизненный опыт?

-Жизненный? Скорее да, чем нет. Впрочем, это не всегда важно. Были гениальные писатели с совершенно минимальным жизненным опытом. Как раз отсутствие опыта и раскаляло их фантазийность. У меня его, к сожалению, жизненного опыта совсем мало, но зато есть внимание к внешним деталям, жестам, мелочам.

 

— Что делать начинающему писателю сегодня, если он хочет  публиковаться? У вас, я знаю, были проблемы с публикациями.

— Да, меня не хотели публиковать. Для издательства всегда риск, если автор неизвестный. Начинающим писателям надо писать, публиковаться в толстых журналах, отсылать тексты именно туда, а не известным писателям. Если рукопись примет толстый журнал, значит, с ней будет работать редактор. А это очень хорошо, это — школа. Я бы посоветовал молодым авторам попробовать принять участие в премии «Дебют», она позволит потихоньку войти в литературный мир. Можно подать заявку на участие в семинаре в Липках, где можно познакомиться со своими сверстниками и одновременно писателями. Очень важно читать своих современников. Потому что надо знать, что уже на сегодняшний день сделано, написано, какие языковые, технические проблемы решает современная литература.

— Изменения после выхода романа почувствовали?

— Почувствовал,  что работа, преподавание скорее мешает моему творчеству. Раньше, наоборот, помогала. Но сильных изменений в моей жизни не произошло. Разве что радикально изменился круг моих знакомых. Если прежде я общался, главным образом, с учеными-гуманитариями, то сейчас я провожу время, в основном, в компании писателей. Я очень благодарен литературе, своей первой книге,  за то, что она свела меня с очень яркими и интересными  людьми.

Андрей Аствацатуров на вручении премии «Нос» 

 

— Современный писатель отличается от писателей прошлого века? Все же раньше это была элитарная профессия. Сегодня писателями становятся все, кому не лень. Снизился ли общий уровень?

— В СССР существовали как бы патентованные писатели, элита, члены Союза писателей. Были писатели, которые публиковались в толстых журналах, их книги издавали высокими тиражами, им выдавали квартиры. В этот круг было очень трудно попасть. Сегодня огромный книжный рынок, много издательств, огромное число авторов, точнее пишущих. Одних поэтов в Питере 7 тысяч человек. Это, наверное, больше, чем читателей. Количество литературных союзов и объединений с каждым годом растет.У нас есть прекрасные авторы, с неожиданной оптикой. Есть литературные мастера. Есть профессионалы и ремесленники. И, разумеется, есть дилетанты-графоманы.  Кроме того, существует совершенно необъятная блогосфера. Статус писателя за последние годы принципиально снизился. Сейчас, в принципе, каждый, кто что-то написал и вывесил в своем блоге, может назвать себя «писателем».  Раздувается некий ком вторичной литературы. Может быть это хорошо, из этой массы когда-нибудь вылупиться что-нибудь новое. Но вряд ли можно говорить о том, что мы живем в эпоху литературного ренессанса. Интересные, индивидуальные  тексты по-прежнему создают считанные единицы.

Петербургский почерк

— Есть любимые писатели среди современников?

— Конечно. В нашем городе есть замечательные писатели: Валерий Попов, председатель Союза писателей, удивительный автор, ни на кого не похожий. Он – один из тех, кем петербургская культура должна гордиться. У него особая контурная, внепанорамная поэтика. Очень интересный автор – Александр Мелихов.  Илья Бояшов – писатель, который сейчас на подъеме, он издал свой лучший роман «Эдем». Мне нравится проза Сергея Носова, Павла Крусанова, Сергея Коровина. Из более молодых петербургских авторов я бы назвал Германа Садулаева, Валерия Айрапетяна, Вадима Левенталя. Недавним открытием стал замечательный  Евгений Водолазкин, просто взорвавший литературный мир, — очень талантливый человек, ученик Дмитрия Лихачева, филолог, оказавшийся вдруг еще и блестящим писателем.

Андрей Аствацатуров с писателем и другом  Германом Садулаевым 

 

— У петербургской литературы есть свое лицо, чем она отличается от московской? 

— Многие московские авторы  — приезжие, они формировались как писатели не в Москве,  поэтому сугубо «московский» стиль, мне кажется, охарактеризовать сложно. А вот у петербургских писателей все-таки есть свой стиль. Его отличает жесткость, отсутствие некоторых красок, меланхоличность, переходящая в тоску и спокойствие. Какие-то неуловимые интонационные вещи характеризуют петербургскую прозу: сдержанность, интеллектуализм, зачастую стилистический аскетизм. Но если петербургский автор берется за метафору – то она будет зримой и запоминающейся. В Петербурге писатель обязан быть интеллектуалом, поскольку со всех сторон нас обступают памятники, таящие в себе сложные культурные коды и традиции. И петербургская проза, по крайней мере, сегодня, остается интеллектуально выдержанной.

Беседовала Екатерина СТЕКOЛЬЩИКОВА.

Андрей Аствацатуров для «Britannia»

Английская библиотека Андрея Аствацатурова

Astvastaturov.jpgАндрей Аствацатуров — не только известный петербургский писатель, автор романов «Люди в голом», «Скунскамера», но еще и преподаватель, филолог, специалист по англоязычной классике, исследователь Джойса и Элиота. Мы решили узнать, какие книги на английском языке украшают полки такого большого знатока британской и американской литературы.

 

«Британия»: Какие книги на английском языке первыми появились в вашей библиотеке?

Андрей Аствацатуров: Мою библиотеку начал формировать отец, но некоторые английские книжки у меня остались еще от деда. Мой дед, академик Виктор Максимович Жирмунский занимался английской литературой. После его смерти часть книг бабушка отдала в библиотеку Академии наук, а часть осталась. Среди них Шекспир, Вальтер Скотт, собрание сочинений Томаса Элиота. Позже, когда я писал диссертацию об Элиоте, не приходилось ходить в библиотеку за оригиналами.

«Бр.»: Связано ли было пополнение вашей библиотеки с учебой в английской школе?

А.А.: В английскую школу меня отдали в 1976 году. Предполагалось, что в какой-то момент я начну читать по-английски, поэтому родители стали мне покупать разные английские книги. Они продавались, в основном, в магазине «Планета». Все началось с детских книжек: «Приключения Тома Сойера», «Приключения Гекльберри Финна». Потом я стал старше, и в этой же «Планете» мне покупали Сомерсета Моэма, Ивлина Во, Вальтера Скотта, Диккенса. Отец лучше знал, что мне надо читать, он часто ходил в «Старую книгу» и приносил мне английскую классику: Шекспира, Бена Джонсона, Шарлотту Бронте. Однажды он купил собрание сочинений Байрона в одном томе, тогда это было в диковинку. Позже у меня появились такие же тома Перси Биши Шелли и Оскара Уайльда.

«Бр.»: Как стала изменяться ваша библиотека в университетские годы?

Joyce UlyssesА.А.: Когда я учился в университете, я сам потихоньку стал покупать книги, которые мне были интересны. В основном, что-то из английского и американского модернизма. В «Старой книге» я купил себе Фолкнера — романов шесть, но в издании «paperback«, то есть, с мягкой обложкой. Они стоили очень недорого. Потом, помню, отец дал мне деньги — стипендия была небольшая, молодые люди были не так самостоятельны, как сейчас — и я купил себе несколько томов Олдоса Хаксли на английском.

Некоторые книги были подешевле, стоили в пределах двух-трех рублей. Их выпускало издательство «Прогресс» — они еще были с русскими комментариями. Я покупал Киплинга, Голдинга, Фолкнера, Сомерсета Моэма, Оскара Уайльда, Вирджинию Вульф, Джерома Дэвида Сэлинджера, Воннегута. Рассказы Сэлинджера я купил в «Старой книге» за один рубль, в те времена это вообще ничего не стоило. А вот за те книжки, которые продавались в «Планете», приходилось выкладывать рублей по шесть-семь. Помню, на третьем курсе для меня стало большим событием, когда отец подарил мне роман Джеймса Джойса «Улисс». Книга стоила целых пятнадцать рублей, это был неожиданный удар по семейному бюджету. Потом этот роман мне пригодился, когда я занимался «Улиссом».

Бывало, кто-то уезжал за границу и раздавал свою библиотеку. Приходишь, а там попадаются разные интересные книги, например, собрание драматургии Юджина О’Нила, Скотт Фицжеральд, Хемингуэй — это был автор, которого любили и издавали в «Прогрессе» огромными тиражами.

У меня есть и какое-то количество научных книг: в частности, литература о Генри Миллере, так как я нем много писал. Книги самого Миллера занимают у меня целую полку. В нулевые было сложно наладить связь с «Амазоном», поэтому я просто, когда был в Нью-Йорке, купил «Тропик Рака», «Тропик Козерога», «Черную весну», публицистику, и все это в чемодане привез в Россию. Также мои друзья — западные профессора — присылали мне разные его книги или ксерокопии.

«Бр.»: Насколько сейчас обширна ваша английская библиотека?

А.А.: Это всего где-то полок семь-восемь. У меня не большая английская библиотека, вот у моего учителя, Юрия Витальевича Ковалева вся стена была уставлена английскими книгами.

У меня книги стоят не по алфавиту, а как у историка литературы, подряд в историческом порядке: Шекспир, Джон Донн, Джон Мильтон, сборник-антология поэзии XVIII века, затем Уильям Блейк, Джон Китс, Байрон, Шелли, Суинберн, Теннисон, Оскар Уайльд, Киплинг, Томас Элиот, Вирджиния Вулф, Хаксли и так далее. Американская литература точно так же: Вашингтон Ирвинг, Эдгар Алан По, Генри Дэвид Торо, Готорн, Генри Джеймс, потом уже XX век: Уильям Фолкнер, антология поэзии, сборник поэзии Эзры Паунда, Фрэнсис Скотт Фитцжеральд, Хемингуэй, Сэлинджер, Воннегут, Берроуз, Керуак, какие-то современные авторы… В основном, это бумажные издания, но есть пара-тройка раритетных книг: Вальтер Скотт XIX века, сборник Альфреда Теннисона, изданный в начале XX века, отдельные тома Диккенса, изданные в СССР еще до издательства «Прогресс».

«Бр.»: Каких современных авторов вы читаете?

А.А.: Лет десять назад я очень внимательно следил за тем, что происходит в английском мире. Сейчас я едва успеваю читать то, что появляется в русской литературе. Тем более, у меня большое количество друзей-писателей, и кто-нибудь обязательно выпускает книгу каждые два месяца. И нужно обязательно следить, как-то реагировать, потому что это наш национальный литературный контекст. Я в него погружен в большей степени, нежели в американский. В прошлом году как члену жюри премии «Новая словесность» мне нужно было прочитать 150 русских книг за два месяца.

Jonathan Franzen FreedomТем не менее, что-то я все-таки стараюсь отслеживать. Из нового последнее, что я прочитал на английском, были роман Джонатана Франзена «Свобода», роман Тибора Фишера «Путешествие на край комнаты» и его рассказы, которые он мне подарил. Также роман Кутзее «Disgrace«, его на русский язык перевели как «Бесчестье», роман Кормака Маккарти «Дорога», роман Грэма Свифта «Земля воды».

Также я познакомился с одним английским писателем — Мелвином Берджесом. Его книги рассчитаны на определенный сегмент — на 15-летних подростков. У нас его переводили, и против него даже были судебные дела. Я читал его роман, который называется «Doing It«. И хотя я не «таргет-группа», это литература интересная, ее надо и взрослым читать, чтобы они понимали, как устроено сознание подростков. У нас такого в принципе нет. У нас есть либо литература для детей, либо о детях. Или для совсем маленьких, школьников до 10 лет, либо всё, взрослая. А вот этот сегмент, которому 12-16 лет, принципиально упущен.

Заставлять 14-16-летнего подростка читать Пушкина или Достоевского — значит прививать вкус, но это занятие не самое благодарное. Это все-таки неактуально для молодого человека, он должен одновременно с классикой читать литературу про сверстников, которые сидят за компьютером, пользуются айфонами, употребляют наркотики, едят «джанк фуд», а не о тех, которые совершают приключения с Томом Сойером в 19 веке. Вот такой литературы у нас практически нет. И это очень плохо. Мелвин Берджесс — как раз тот литератор, который ориентирован на подростков. Здесь затронута очень важная проблема: подросткам трудно что-то очень объяснить. Например, нельзя сказать, что наркотики — это плохо. Он будет понимать, что вы его обманываете. Потому что для него наркотики — это хорошо. Мы понимаем, что наркотики — это опасное социальное зло, вызывающее физиологическое и психологическое привыкание, и молодежь принципиально этому подвержена. Значит, нужно на эти темы и разговаривать определенным образом. Еще одна важная тема — пубертатный период и связанная с ним сексуальность. Детские книги у нас бесполые, но надо понимать, что 15-летнего ребенка заботит в меньшей степени проблема Раскольникова — «Тварь я дрожащая или право имею» — или Ивана Карамазова — «Если Бога нет, то все дозволено», — его заботит секс. Наверное, про это надо как-то говорить. Поэтому я не жалею, что прочитал книгу Мелвина Берджеса и она есть в моей библиотеке.

«Бр.»:Почему важно читать англоязычную литературу в подлиннике?

А.А.: На русском языке английской классике очень повезло, классике XX века тоже — замечательные переводы, но надо всегда понимать, что поэзию перевести практически невозможно, каким бы чудесным ни был переводчик. Нужно стараться читать в оригинале Фолкнера, Хемингуэя, может быть, Джойса, Дэвида Герберта Лоуренса. Потому что все-таки переводчик создает некоторый барьер между нами, это какой-то вторичный текст, это немножечко неживой язык — язык перевода. Он интересный очень, яркий, переводчики — талантливые люди, но надо отдавать себе отчет в том, что они, скорее всего, идут за кем-то. А реальный литературный язык рождается из небытия, какой-то основы реальности. Это не просто подобранный эквивалент, это что-то очень глубинное и подлинное. Это больше чем просто слово. Оно невероятно живое и невероятно сильное. Поэтому, конечно, надо читать все в оригинале.

The Catcher in the RyeКонечно, если возникают сложности, то лучше обращаться к тем текстам, которые интересны. Если тебе действительно интересен текст, ты не будешь замечать языковых сложностей. Ты будешь настолько хотеть это прочитать, что будешь, тем самым, еще и учить язык. Нельзя выучить просто болтая. Объясниться ты, в конце концов, сможешь, но словарный запас пополняется исключительно за счет чтения. Начинать можно не с чего-то сложного, есть авторы относительно простые, например: Шервуд Андерсон, Воннегут, Хемингуэй. «Над пропастью во ржи» Сэлинджера — это захватывающее произведение, его можно вполне прочитать в оригинале, даже на первом этапе. Относительно просты тот же Сомерсет Моэм, Оскар Уайльд, Киплинг. После этого уже можно переходить к ультрасовременной прозе, к чему-то замысловатому, метафорическому.

Мне кажется, очень полезно учить стихи на английском языке. Это развивает память, и так быстрее обучаешься языку. Школьная вроде бы такая задача, но классические стихи, например, Уильяма Уордсворда, замечательны. Шекспира брать не стоит, так как он писал на том языке, на котором сейчас никто не изъясняется.

«Бр.»:Что, на ваш взгляд, самое главное в изучении языка?

А.А.: Казалось бы, сейчас много ярких, хороших, современных учебников, в отличие от СССР, где их было мало, они методически были немножко неуклюжие, быстро устаревали. Но главное не это, и даже неважно, как учитель знает язык. Он может его знать на среднем уровне, но преподавать шикарно и научить массу людей. Главное, чтобы был контакт с учителем. Если ученику учитель нравится, если ему хочется с ним общаться, тогда он выучит язык. Если неприятен, тогда ничего не получится, каким бы хорошим методистом он не был. Тут нужно товарищество, полная расслабленность. Это поможет преодолеть барьеры. Легко учат языки люди, которые друг в друга влюблены, это психологический вопрос. Нужны учебники, методики, но человеческий контакт очень важен.

Интервью подготовила Светлана Галанова

Источник: http://www.britania-spb.ru/for-students/1002-english-books

 

Интервью Андрея Аствацатурова «Первой линии»

АНДРЕЙ АСТВАЦАТУРОВ: «ЛЮДИ ПИШУТ КНИГИ, БОРЯСЬ С ЗАБВЕНИЕМ«

Двадцать семь лет назад в Ленинградский государственный университет пришел один очень злой студент, будущий писатель. Он решил крушить и ломать – стереотипы мышления. До сих пор так же зол. Но уже не студент — доцент кафедры истории зарубежной литературы филологического факультета, и не ЛГУ, а СПбГУ.

Андрей Алексеевич выглядит неформально: свободная походка, руки в карманы, встречая знакомых студентов, улыбается и подшучивает, а с некоторыми заводит дружеский разговор – и все это не фамильярно, а естественно. Ученый поделился с корреспондентом «Первой линии» секретом своего философского камня. Кроме того, он рассказал о филологическом быте, педагогическом опыте и писательском гонораре.

-Андрей Алексеевич, о чем пишут книги?

— Человечество бы очень сильно повзрослело, зная это. У всех причины писать разные: некоторые хотят денег, некоторые – перемен и развития, некоторые — развлечения, а некоторые – себя и других посмешить.

Я думаю, что люди пишут книги, борясь с забвением. Верно сказал Борис Пастернак: «Ты — вечности заложник у времени в плену». Мы пытаемся остановить время и смерть — оставить что-то после себя.

-Это средство бессмертия?

-Я думаю, борьба со смертью. Литература имеет ритуальную основу, потому что искусство рождалось из ритуала — возобновления жизни, возвращения к ее основанию.

-Для Вас литература — это область деятельности или некая зона бытия?

-Да, можно сказать, что меня нет вне этой зоны. И пишу я больше для себя, но буду рад, если кто-то разделит мое творчество со мной. Хотя, впрочем, не так уж это важно и обязательно.

-Вы росли в семье филологов. Вас строго воспитывали?

-К сожалению, да.

-Если бы свободы выбора было больше, чему Вы в таком случае себя бы посвятили?

— Уже трудно сказать. Я не склонен думать, что у человека есть свобода выбора вообще. Все мы формируемся извне и редко делаем то, что действительно хочется, а не то, что престижно, модно, к чему подталкивают обстоятельства, к чему «есть способности». А способности и желание – вещи разные. Человек может здорово производить вычисления и решать уравнения, но ему хочется играть на музыкальном инструменте. Если бы свобода выбора существовала, то я бы стал актером. Интересно быть кем-то другим, но не собой. Литература меняет меня, развивает и дает возможность быть другим человеком каждый день, перевоплощаться во что-то иное, неизвестное мне. Я не читаю книжки, которые ясны – они скучны. Если я не понимаю, мне интересно.

-А не боязнь ли это себя?

-Нет, стремление уйти от себя сегодняшнего – это приближение к своему «я». Одни и те же вкусы и представления надоедают. Хочется полюбить, посмотреть и увидеть новое.

-Какое время Вашей жизни было наиболее ценным для личностного становления?

-Когда я писал свой первый роман. В нулевых у меня был резкий интеллектуальный подъем, сильно менялся. Пришел к определенным мыслям, соображениям, достиг некой свободы после защиты диссертации…

-Что повлияло на это?

-Тогда я был злой, недовольный своей жизнью и заработком. А это мощная динамика. Открываю сейчас свою публицистику того времени и понимаю, что уже так не напишу. Сейчас я самодовольный и сытый. Это неприятно, мне не нравится спокойствие и пассивность. Я уже давно не говорю то, что думаю. Стал осторожным и сдержанным из-за внимания общественности, известности. Хочется вернуть то непримиримое состояние.

-Были ли Вы «злым» в студенческое время?

-Да, всегда был злым. Я и сейчас какой-то самодовольный. Мои книги покупают, по телевизору стали показывать – нехорошо это…

-Нужны ли премии литературе?

-Да, конечно. Во-первых, это материальная помощь автору. Нам, конечно же, платят гонорары, но не всегда вовремя. А кому-то вообще не платят. Я бы рад получить премию в миллион и сократить свою работу. Хорошо, когда три лекции в неделю, а у меня — десять. К каждой нужно подготовиться так, чтобы студенты удивились, как ты ее невзначай, легко прочитал. Ведь если напрягаешься, студент ничего не усвоит. Лекции со временем нужно дополнять, исправлять. Появляются новые курсы, а еще необходимо и как ученому расти. Между делом я могу писать эссеистику или филологию, а вот для прозы нужна расслабленность, спокойствие, уверенность в завтрашнем дне и много свободного времени.

-Ваша литературная деятельность заключается в том, чтобы использовать общество для собственного развития или давать ему то, чего оно не знает?

— Человек не понимает мотивировку своего поведения. Вдруг наши лучшие поступки продиктованы тщеславием, жаждой денег? Вдруг шедевр создан из сора — желания властвовать и подавлять? Это комната в фильме «Сталкер»: попробуй войди в нее и узнай, что в тебе. Однако другим решать, есть ли польза от моей литературной деятельности.

-Что есть человеческое благо?

— Не думаю, что в этом определении существуют какие-то смыслы. Часто человек говорит «ради дела», а на самом деле, врет. Я насмотрелся на такое. Даже мои друзья думают об общественном интересе реже, чем следовало бы. Все люди, с которыми я встречался, раскладываются по Марксу. Может быть, они и здоровые, но не настоящие. Настоящий человек тот, который может делать что-либо солидарно, сообща с другим. Таких людей реально мало.

-А могли бы Вы из своей студенческой жизни вспомнить настоящих людей, которые повлияли на Вас?

— Александр Анатольевич Чамеев – очень важная фигура в моей жизни. Если человек сделает какую-нибудь глупость — он за него только расстроится, но не осудит. Такой невероятной доброты и умения помогать нет в современных людях. У меня были хорошие учителя: Юрий Петрович Третьяков, Алексей Дмитриевич Паго, Юрий Витальевич Ковалев, Александр Анатольевич Карпов. Да и в целом я благодарен Университету.

-А что Вы думаете о факультетах журналистики?

-В структуре есть несколько ошибок. На Западе Вы либо филолог, либо музыкант, либо химик – специалист в определенной области. Вдруг Вы понимаете, что хотите стать журналистом. Тогда Вы учитесь писать «под формат» около двух лет. А у нас выпускники журфака идут в магистратуру специальных факультетов. Обычно это очень хорошие студенты, но такая ситуация — болезнь. Это неправильно, потому что наоборот. Тебя научили писать, но не научили о чем. Такая же ситуация с переводчиками у нас на факультете. «Второе высшее» на факультете журналистики мне нравится.

-Но, пожалуй, все зависит от человека, а не от факультета?

-Нет, должна быть система. Иначе, будет обо всем – и ни о чем. Но это только мое мнение, к которому можно предъявить массу контраргументов. На журфаке студентам читают политологию, а они говорят «зачем?»; экономику — а они «зачем?»; предметы по специальности – они не ходят на них по инерции. Человек, который сидит в iPhone на лекции – олигофрен. Он либо не должен на нее приходить, либо должен заниматься. На Западе нет такой хлевной глупости. Если не нравится преподаватель – напишите докладную о том, чтобы его сменили.

-Каков идеальный студент?

— Тот, который начинает создавать собственный продукт, подвергает сомнению стереотипы, задает вопросы и имеет собственную точку зрения. Личность бодрствующая.

-Продолжите фразу: «Человек не имеет смысла жизни, если у него нет…» …чего?

-… Если он не знает, кто такой и не может говорить от своего собственного имени. Если у него нет себя.

 Беседовала Полина ДМИТРИЕВА

Андрей Аствацатуров для «812’ONLINE» об электронной книге

«Симуляция книги, ее электронная копия снижает иллюзию реальности»

АНДРЕЙ АСТВАЦАТУРОВ

Последние несколько лет все чаще слышны разговоры о том, что электронные книги убьют бумажные. Вполне возможно, это когда-нибудь произойдет. Электронная книжка у меня есть — получил в подарок, когда и сам стал задумываться, что пора бы уже стать как все и ее купить.

           Она ведь очень удобна. Много места не занимает. Пылесборкой как обычная библиотека не становится. Да и в отпуск не нужно тащить целую кучу бумажных книг. Правда, я, если куда-то еду, все равно стараюсь на всякий случай положить в чемодан пару книжек перед длительной поездкой. И прошлым летом интуиция не подвела — в какой-то момент ридер «заглючил» и бумажные книги оказались очень кстати.

Если есть возможность не обращаться к электронной книге, то я этим пользуюсь. Все-таки она предлагает просто текст, набор значков. А книга, пусть даже типовая, это что-то большее. Она индивидуальна и окружена некоей аурой. Это артефакт, продукт работы дизайнеров и редакторов. Ее можно поразглядывать, потрогать, можно пошелестеть ее страницами, вдохнуть запах бумаги, словом, установить с ней некий индивидуальный чувственный контакт.

Сам по себе текст, как мне кажется, не может быть в полной мере твоим товарищем или собеседником. А книга может. С ней связаны ассоциации, ее можно подарить, надписать. В ней есть индивидуальность. Для детей электронная книга категорически не подходит, потому что им важен визуальный момент. Дети очень живо реагируют на образ, им интересен размер книги, ощущение большая она или маленькая, твердая или гнущаяся, они разглядывают рисунки на обложке, иллюстрации. Всего этого спектра чувственных ощущений электронная книга пока, на мой взгляд, не может подарить.

Симуляция книги, ее электронная копия снижает иллюзию реальности. Возможно, в скором будущем производители электронной книги смогут создать иллюзию объема и чувственного контакта. Но я лично подобных проектов еще не видел. Да и очень проблематично подарить ребенку на день рождения электронную книгу. Это абсурд. Да и зачем? Он, ежели захочет, сам ее скачает. Это все равно, как подарить ему электронную ссылку. «Вот тебе, Сашенька, сыночек, на день рождения ссылка на полезный сайт». Бред…

А бумажную книгу ребенку подарить вполне можно. Хотя бы в нагрузку к велосипеду.

Думаю, не у меня одного есть ощущение, что в электронном виде книги читаются быстрее. Не знаю, с чем это связано. Может с тем, что не приходится перелистывать страницы и держать в руках тяжесть.

Разница в восприятии напечатанного текста и электронного, несомненно, есть. Человеку, читающему электронный текст, нужно что-то более сжатое, обрывочное. Впрочем, это мои личные ощущения. Возможно, у кого-то все наоборот. Но если в будущем человечество перейдет на электронные книги, то нас ждет некий сюрприз и изменение конфигурации литературы. Тексты будут становиться все более короткими и емкими, напоминающими  заметки в фейсбуке или в твиттере.

Мои студенты сейчас в основном пользуются ридерами, и здесь я вижу много плюсов. Если раньше мы были вынуждены ксерить литературу, то сейчас это вопрос нажатия одной кнопки. Я это всячески приветствую. Теперь сложнее не подготовиться к занятию и сослаться на то, что ты не нашел книгу в библиотеке. Плюс с каждым годом становится все больше аллергиков, которые просто не могут ходить в библиотеку. У меня был такой студент, который даже в читальном зале, где нет стеллажей, буквально задыхался от пыли. И при этом он был один из самых талантливых и одновременно читающих. Поэтому ридер стал для него спасением. Для тех, у кого проблемы со зрением, это тоже хорошее подспорье — всегда можно увеличить шрифт.

С другой стороны, студенты стали быстро проглатывать книги, упуская детали. Но они этим всегда грешили. Когда существует некая программа, и тебя заставляют читать не то, что хочешь — это не всегда приятно. Обязаловка не способствует вдумчивому изучению текста.

Сейчас я все чаще вижу, что студенты стали читать быстрее, чем прежде, но при этом как-то поверхностно. Они редко возвращаются к уже прочитанному. Возможно, это тоже как-то связано с тем, что они обычно читают электронные книги. В бумажной книге ты, как правило, помнишь страницу, на которой была важная сцена и можешь к ней вернуться. В электронной это сложнее — нужно что-то отматывать, листать.

Впрочем, далеко не все книги, которые читаешь, хочется иметь в своей библиотеке. Так что может это и неплохо, что у нас появились ридеры. Книга, к которой ты будешь возвращаться, почти всегда покупается. Это очень хорошо заметно в метро. Едешь в вагоне и смотришь — вот человек читает Набокова или Гессе, листает страницы. Таких все меньше и меньше, но они есть.

Часто создается иллюзия, что раз в метро больше людей с ридерами, значит, мы опять превращаемся в читающую нацию. Не стоит обольщаться — то, что закачивается в электронные книги — это в основном трэш. Если вы видите молодого человека или женщину средних лет, с головой погрузившихся в чтение, то, скорее всего, они читают женские романы или детективчики. Это все одноразовое чтиво, на котором экономят. Такие люди воспринимают литературу как одноразовую жвачку.

На сегодняшний день я бы не согласился издавать свои книги в электронном виде. Я к ним отношусь как к неким объектам, в которых обложка — часть замысла. Многие меня читают в интернете, и скачать «Людей в голом» — не проблема. Ну так и ради бога. Книгу можно купить не во всех городах, да и не все хотят платить и иметь ее дома. Для меня это значит только то, что у меня больше читателей. Однако важно помнить, что многое теряется, например, смешная обложка с рисунками.

Не могу сказать, что от перехода на новый формат авторы страдают. У нас уже много лет действуют пиратские библиотеки, зарегистрированные на Эквадоре. Деньги от этого теряют только издательства, но не сильно. Серьезные люди по-прежнему покупают книги. Три года назад впервые электронных книг было продано больше, чем бумажных. Но массового разорения издательств этого не произошло. Некоторые уже начинают перестраиваться, но в России пока не так массово, как на Западе.    

Источник:  http://www.online812.ru/2013/05/14/010//      

Интернет конференция Андрея Аствацатурова для портала «Живая литература»

Интернет-конференции → Андрей Аствацатуров: «Филология кормит гораздо лучше, чем литература»

Свобода СМИ и «каприз прирученных домашних питомцев». Кто такой «филолог-грантосос», «тени предков» и перспективы современных русских писателей получить Нобелевскую премию. Мы завершаем публикацию ответов Андрея Аствацатурова на вопросы наших читателей.
АРТУР АКМИНЛАУС: — Уважаемый Андрей! Вопрос не мой, моей подруги со Львова — Маши. Она все так и продолжает быть стеснительной девушкой. Но вопрос интересный. Привожу дословно из письма.
«В «Людях в голом» в чисто интеллигентной семье вырос пофигист, и его только на первый взгляд безобидные «шуточки», вызывают ироническую улыбку, но вопрос, а как было его родителям? Знаю семью, где из-за оранжевой революции — пацан 17 лет ушел из дому, назад ему дороги не было, перед ним захлопнулась дверь раз и на всегда. Есть такой журналист Владимир Чуденцов, который в 17 лет поконфликтовал со своими предками-коммунистами, поддержавшими путч. Еще один пример — мальчик 16 лет, президентский стипендиат, из-за молчаливых акций протеста выставлен не только из престижного лицея, перед ним закрылись двери ВУЗа, так как он внесен в черный список, но и родаки выставили его из дому….
Я не помню такой темы в современной украинской литературе, и не припомню в русской литературе. В «Generation «П», там я не припоминаю такого акцента. Мой вопрос связан еще с тем, что в перечне вопросов на новую пресс-конференцию, встретился вопрос и о политике. Шаргунов Сергей также имел отношения к этому делу. Писатель и политика…. А говорят, что только украинцы больны на голову, так как помешаны на своей политике….
Можете ли Андрей ответить на этот вопрос, пусть и не обширно, кратко, но мне интересно ваше мнение: «Описан ли современной русской литературе конфликт отцы и дети в разрезе политических взглядов?»

А.А: — Мне, Артур, честно говоря, не видится, что наши авторы всерьез озабочены поколенческими конфликтами, причем на почве политики. У Прилепина в «Саньке» что-то мелькает. Но, в целом, мне кажется, наша литература далека от этого.
СЕРГЕЙ: — Андрей, с какими авторами у вас ассоциируется прошедшее десятилетие?

А.А: — Я думаю, это те авторы, которые заявили о себе еще в 90-е, но в нулевые получили заслуженное признание. Это Дмитрий Быков, Леонид Юзефович, Ольга Славникова, Михаил Шишкин. И т.н. представители «поколения 30-летних»: Захар Прилепин, Михаил Елизаров, Герман Садулаев, Сергей Шаргунов, Роман Сенчин, Василий Авченко.
Я бы также добавил Павла Крусанова, Илью Бояшева, Сергея Носова, Андрея Рубанова.

Евгения: — Расскажите о вашем телевизионном проекте на питерском канале, вы решили пропагандировать литературу?

А.А: — Это не мой проект, а телевизионный, проект канала «Санкт-Петербург». Я всего лишь ведущий. И нас, работающих в проекте, целая команда: продюсеры, сценарист, режиссер, оператор, монтажер. Программа называется «Дом писателя», и посвящена она обсуждению актуальных проблем, связанных с современной литературой. Впрочем, проблемы истории литературы мы тоже обсуждаем. Мы выбираем тему и приглашаем в студию (на самом деле это не студия, а салон питерского книжного магазина «Все свободны») двух гостей. Моя роль ведущего довольно скромная. Обозначить проблемы, поставить перед гостями вопросы и модерировать дискуссию. Как правило, из наших гостей один – обязательно писатель, а другой – нет, но обязательно как-то связанный интересами с литературой. Посмотреть первые выпуски можно здесь:
http://topspb.tv/programs/p25/
Кстати, я был бы страшно признателен всяким советам относительно тем и возможных гостей.
СЕМЕН СЕМЕНОВИЧ: — Что вы можете сказать о ситуации со свободой СМИ в России? Приходилось ли самому сталкиваться с зажимом, или все это сплетни и страхи?

А.А: — Я не открою тайны, если скажу, что у нас нет оппозиционных СМИ. Фрондерство «Новой газеты», «Коммерсанта» и отдельных блоггеров выглядит как каприз прирученных домашних питомцев.
Сам я лишь недавно столкнулся с некоторыми цензурными запретами. Ко мне обратилась журналистка из газеты или журнала (точно не помню), освещающего инвестиции, с просьбой, написать, какой, мол, области требуются инвестиции. Я составил короткий ответ, в общем, совершенно не фрондерский и не вызывающий. Написал то, что все и так без меня знают. Что большая часть инвестиций оседает в карманах чиновников. А что до оставшейся части – то, наверное, есть смысл финансировать образование и здравоохранение, потому что они пребывают сейчас в России в совершенно неподобающем виде. Вот и всё. Журналистка мне в ответ написала, что журнал ждёт от меня «более оптимистичного комментария». Какой, к чертям собачьим, оптимистичный комментарий, когда большинство моих коллег получают полунищенскую зарплату и вкалывают до посинения на нескольких работах?! «Оптимистичный комментарий» в такой ситуации – это хитрожопое лицемерие. Т.е. нас бьют по морде, низводят до положения жалких попрошаек, и еще просят, чтобы мы оптимистично улыбались. Я извинился и отказался. Журналистка извинилась в свою очередь и сказала, что «такое» у нее в журнале не пропустят. Так, что сами судите, есть ли у нас «зажимы».
ГОША: — Должен ли писатель заботиться о продажах своей книги, переживать об этом?

А.А: — Думаю, что лишь в одном случае – если он издал собственную книгу за свой счет.

ГОСТЬ: — Андрей, на днях писатели встречались в премьером Путиным. Если бы вас пригласили на подобную встречу, что бы вы спросили?

А.А: — Ничего бы не спросил, наверное. Путин – принадлежит государственной машине, гоббсовскому Левиафану, системе, которая живет собственными задачами и не требует к себе вопросов со стороны. Я очень уважаю Захара Прилепина, но к чему попусту сотрясать воздух?
ГОСТЬ: — Как вы считаете, современные русские писатели могут претендовать на Нобелевскую премию или эта лавочка закрыта для них?

А.А: — Современные – думаю, нет. Это не значит, что они плохие или как-то хуже англичан, американцев, немцев. Просто нет авторов общемировых, которые были бы одновременно глубоко национальны и столь же космополитичны.

ПЕТЕРБУРЖЕЦ: — Андрей, есть ли в Питере литературная жизнь или один сплошной застой?

А.А: — Если верить литературному гиду СПб, на который я подписан, то у нас жизнь бьёт ключом. Каждый день – творческие вечера, чтения стихов, презентации книгах одновременно на разных площадках: от «Буквоедов» до арт-подвалов. Просто, как правило, все рассредоточены по своим площадкам и тусовкам.

ГОСТЬ: — Почему сегодня много филологов, критиков в литературе? Идут туда, чтобы прокормиться, что сложно сделать с помощью филологии?

А.А: — Филология, поверьте, кормит гораздо лучше, чем литература. Успешный филолог-грантосос может насосать из всяких фондов грантовых денег столько, что на это можно купить квартиру. А гонорар среднего писателя за роман редко превышает ста тысяч. И потом я как-то мало вижу среди известных мне писателей заметных филологов со званиями и научными степенями. Я вот знаю только себя и Андрея Степанова.

WWW: — Не мешают ли вам тени предков, в частности, вашего известного деда?
Насколько велика его роль в вашей жизни?

А.А: — Тени предков иногда мешают. Я как филолог понимаю, что меня всегда будут сравнивать с моим великим дедом, Жирмунским. Впрочем, в юности дед мечтал стать писателем, критиком и эссеистом. Не получилось. Жизнь сложилась для него так, что он стал академическим ученым. Но, даже будучи в звании академика и почетного профессора всяких оксфордов-кембриджей, он всегда иронизировал над академической наукой. Я, конечно, уступаю ему, как ученый. Но я все-таки смог пойти тем путем, от которого он свое время отказался.
Его роль в моей жизни?
Трудно сказать. Мне приходилось в университете во много раз перевыполнять обычную студенческую нагрузку и  учиться так, чтобы никто не мог сказать, что я как-то позорю славное имя своего деда. Отчасти мне было сложнее, чем другим. От меня ждали большего, чем от других и сейчас ждут.

МАРК: — Как Вы относитесь к всевозможным премиям?

А.А: — Я думаю, премии – это внутренняя политика, игра интересов. Иногда награждение совпадает с заслугами лауреатов, иногда – нет. Полгода назад я сам принял предложение Ольги Славниковой войти в состав жюри премии «Дебют». Эта премия важнее многих. Она для молодых начинающих авторов – возможность войти в литературу. И я постараюсь в своих оценках быть непредвзятым и объективным.
СЕРГЕЙ: — Андрей, а почему вы не печатаетесь в толстых журналах? Считаете, что это уже устаревшая площадка?

А.А: — Нет, Сергей, я так не считаю. Даже наоборот – писателям, даже имеющим возможность идти сразу в издательства, следует свой текст или хотя бы часть его публиковать-обкатать в толстом журнале.
Я сам как раз сотрудничаю. Например, с журналом «Нева».
Просто лично моя история с толстыми журналами в самом начале моей писательской деятельности не сложилась. Как раз первое, что я сделал, когда закончил работу над романом «Люди в голом» — отнес часть его в толстый питерский журнал. Рукопись приняли, но никакой реакции на мой текст не последовало. Я один раз написал, напомнил о себе – и всё безрезультатно. Я совершенно не обиделся, но в тот момент я подумал, что, видимо, так дела обстоят во всех толстых изданиях. Если ты пришел со стороны, если ты не из их тусовки – на тебя ноль внимания. Потом мой роман опубликовало издательство «Ad Marginem». Пока он лежал в издательстве я работал над «Скунскамерой». Её я мог бы опубликовать сначала в толстом журнале, но мое издательство было готово выпустило книгу очень быстро. А журналы всегда затягивают с публикациями. Отдавать куда-нибудь «Скунскамеру» смысла не было.
Т.е. это не моя позиция, а некое стечение обстоятельств.
Я готов отдавать свои тексты в толстые журналы и готов сотрудничать с ними, если меня пригасят. Сейчас я работаю над книгой эссе, и некоторые ее части хотел бы увидеть именно в журналах. Как раз только что журнал «Нева» опубликовал ее небольшую часть – эссе об Амброзе Бирсе.
http://magazines.russ.ru/neva/2011/9/aa19.html

Беседу вел Артур Акминлаус

Источник: http://litlive.ru/topics/internetconf/viewpost/2149

Андрей Аствацатуров для «Thankyou.ru»

АНДРЕЙ АСТВАЦАТУРОВ: «ЛИТЕРАТУРА ДАВНО УЖЕ НЕ ИГРАЕТ В ОБЩЕСТВЕ НИКАКОЙ РОЛИ…»

Говоря о питерском писателе и филологе Андрее Аствацатурове, принято употреблять эпитет «харизматичный», что вполне справедливо, надо сказать. Я бы добавил ещё – «тонко чувствующий»: литературу, читателя, жизнь.

Мы поговорили с Андреем об успехе его книг «Люди в голом» и «Скунскамера», политических взглядах, мифе «культурной столицы» и рождении новых филологов.

 

— Андрей, когда вы написали первую книгу «Люди в голом», нашли издателя, не было предложений или идеи взять псевдоним? Ведь прийти в магазин и проговорить вашу фамилию не каждый сможет…

— Нет, таких предложений со стороны издателей не было. Брать псевдоним как раз с практической точки зрения было бы неверно, поскольку отчасти Андрея Аствацатурова уже знали как филолога, как преподавателя и как блоггера.

— А что, кстати, означает ваша фамилия?

— Она у меня от деда по отцовской линии, который был армянин. И в переводе с армянского означает «богом данный».

— В интервью вы говорили, что ни вы, ни издатель не ожидали такого успеха «Людей в голом». Лукавили? Ведь, положа руку на сердце, любой автор так или иначе втайне надеется на успех…

— Да нет, не очень лукавил. Вообще-то я отправил в издательство свою книгу, чтобы подвести итог какой-то, видимо, важной части своей жизни. Александр Иванов, издатель «Ad Marginem», ни от кого не скрывал, и в том числе от меня, что издаёт книгу ради собственного удовольствия. Он мне тогда сказал, что искренне надеется, что первый тираж будет распродан к зиме (книга вышла летом). Получилось каким-то неожиданным образом, что его продали за две недели.

 Мой первый роман о лузере, о неудачнике, о пассивном протесте против идеи успеха…

— В чём видите причину успеха?

— Тут, наверное, много причин. Есть чисто коммерческие причины. Книга очень понравилась директору московского магазина «Москва», была объявлена магазином «книгой месяца». Эта реклама способствовала продаже, а сама книга, видимо, не сильно разочаровала покупателей. Не разочаровала, наверное, потому, что читатели почувствовали какое-то родство с главным героем, его обнаженными страхами, комплексами, неврозами, его заброшенностью во враждебный мир. Издатели объясняли некоторый успех книги, тем, что она вышла в разгар экономического кризиса, когда рушился миф о социальном успехе и коммерчески-удачливые герои оказались выдуманными куклами. Мой роман именно о лузере, о неудачнике, о пассивном протесте против идеи успеха.

— А как протест может быть пассивным?

 — В моём представлении он и является самым эффективным. Я понимаю пассивный протест как уклонение от общепринятого, как нежелание общепринятое замечать. Общепринятое мнит себя началом и концом всего на свете, единственным возможным смыслом. И пассивный протест – вопросы, заданные самым невинным тоном, которые тем не менее разрушают смысл. Хорошие примеры пассивного протеста – два фильма конца восьмидесятых: «Курьер» Карена Шахназарова и «Шут» Андрея Эшпая.

— Вторая ваша книга оказалась ещё успешнее?

— Я бы сказал, что премиальный результат был примерно один и тот же. Оба раза – два шорт-листа, и оба раза – два приза читательских симпатий. «Люди в голом» стали лауреатом читательского голосования премии «ТОП-50» (знаменитые люди Санкт-Петербурга), а «Скунскамера» – лауреатом приза читательских симпатий премии «Новая словесность».

— Кстати, материальное положение успех двух ваших книг сильно улучшил?

— Нет, не сильно. Гонорары стали скорее дополнительным заработком. Я как работал доцентом СПбГУ, так и сейчас работаю. И литературой занимаюсь урывками.

 Мемуары любят, как любят сплетни.

— По факту, ваша первая книга – это воспоминания. Сейчас, похоже, тренд читать биографии и воспоминания. Каррер и его «Лимонов» – тому яркий пример…

— Люди вообще любят мемуарную литературу. Я, кстати, её терпеть не могу, читаю крайне редко и только в профессиональных целях. Мемуары любят, как любят сплетни. Ведь в мемуарах и сплетнях есть то, что требуется – правда жизни и сюжетность. В образцовой литературе-фикшн есть только второе. А правды нет. Есть ее иллюзия. А многие читатели не хотят иллюзий, хотят знать, как «оно на самом деле было».

— Когда писали свои, условно говоря, воспоминания в виде романа, чем, прежде всего, вдохновлялись?

— Прежде всего, мои романы-в-рассказах не являются ни мемуарами, ни автобиографиями. Там очень мало реальной правды. Что-то из моей жизни, что само срасталось в сюжеты, я, конечно, использовал в первой книге. Но, в целом, все это имело к моей биографии крайне косвенное отношение. Я скорее ставил цель, чтобы мой текст воспринимался, как нечто реальное, мемуарно-автобиографическое, чтобы текст выглядел как жизнь. С другой стороны, располагая сюжеты в повседневности, я хотел, чтобы люди восприняли жизнь как текст, а вдохновлялись художественными текстами.

Процесс письма мне интересен, пока он меня меняет как личность…

— Сам процесс письма – для вас что?

— Процесс письма мне интересен, пока он меня меняет как личность, заставляя решать какие-то задачи. Раньше эту функцию в моей жизни выполняла филология. Она, по-прежнему, меня интересует, но быстрее процесс изменения происходит, когда я пишу прозу. Возможно, когда-нибудь сочинение текстов перестанет меня менять, и тогда надо будет подумать, чем заняться.

— Я знаю, что вы один из немногих, кто пишет ручкой. В этом есть особая энергетика?

— Думаю, да, есть некая энергетика, в творческий процесс вовлечён не только ум, но и тело. И потом, мне кажется, я просто не могу изменить уже сложившейся привычке. Править, конечно, написанное от руки тяжелее. Но зато остаются этапы твоей правки.

— А много правите?

 — Много, очень много. «Скунскамеру» я после правки, которая длилась два месяца, сократил где-то на треть.

Мир требует неких интеллектуалов или грантодобытчиков, но не интеллигентов…

— В вашей биографии сказано, что вы «потомственный интеллигент». Такие ещё остались? Что вы вкладываете в понятие «интеллигент» в принципе?

— «Таких» всё меньше. Я думаю, современный мир их не очень-то требует. Скорее взыскуются некие интеллектуалы или ученые-грантодобытчики. Интеллигент помимо образованности, должен обладать некоторыми важными внутренними качествами, например, определенными этическими принципами и консервативным эстетическим вкусом.

— А «питерский интеллигент»?

— О Питере говорят как «культурной столице», но это миф. Москва куда культурнее. Москва больше читает, более вовлечена в российские и европейские международные культурные процессы. Культурные мероприятия в столице привлекают много больше людей, чем в Питере. Питерский интеллигент вдобавок к перечисленным качествам должен чувствовать свою сопричастность тому срезу истории российской культуры, который был связан с Питером.


— Мне, кстати, всегда было любопытно, как сочетается понятие – мифическое, на ваш взгляд – «культурная столица» с тем, что в Питере самое большое количество фашистов и проституток в России, самые агрессивные футбольные фанаты, ну и так далее?

— Так, в принципе, иногда бывает. Культура ведь включает в себя не только прослушивание хоралов Бахов и разглядывание картин Ван Гога. В культуре есть всё: от манеры принимать пищу и первобытных выкриков на футбольном матче до симфонических поэм. Это помойка, где каждый может найти то, что ему нужно.  Если происходят серьезные динамичные процессы в культуре, то они должны захватывать все её области – и футбол, и экстремизм, и сексуальность в том числе. Думаю, что в Москве или в любом другом европейском миллионнике, где бурлят выставочные центры, театры и концертные залы,  этого добра, которое вы назвали, не меньше, но, повторюсь, Питер, увы, не является культурной столицей.

— Вы лично что больше всего любите и не любите в Питере, в питерской жизни?

— Люблю архитектуру, строгую геометрическую правильность улиц. Люблю интеллигентные питерские лица. Не люблю в наших людях снобизм, высокомерие и некоторую провинциальность.

— Питерский читатель – какой он сегодня? Отличается от российского?

— Не сильно. Но он больше читает европейскую и русскую классику. Это сугубо моё мнение, конечно.

— Насколько в вашем мире читатель живёт в принципе, когда пишите, когда встречаетесь? Вот Чак Паланик, например, любит делать своим поклонникам необычные подарки…

— Я присутствую в социальных сетях, в «контакте», «фейсбуке» и через них общаюсь с читателями, если им это нужно. Бывают, что спрашивают совета, относительно того, что почитать. Я стараюсь отвечать. Иногда выступаю с публичными лекциями, иногда провожу творческие вечера. Если выходит книга – устраиваю презентацию. Словом, веду себя очень типично.

К сожалению, элемент личности, стоящей за текстом, в сегодняшнем мире играет важную роль…

 — Должен ли писатель сегодня работать над имиджем?

— Да, есть смысл. К сожалению, элемент личности, стоящей за текстом в сегодняшнем мире играет важную роль. Написать хорошую книгу недостаточно, нужно что-то из себя представлять, пусть даже очень сомнительное и странное, в реальной жизни.

— Какую роль в формировании писательского имиджа играют политические симпатии?

— Павел Басинский в одной из своих статей заметил, что писателю для его же выгоды просто необходимо протестовать против кого-то в политике. У вас как обстоят дела с оппозиционностью и политически взглядами?

— Да, помню этот материал в «Российской газете». У меня с оппозиционностью умеренно, примириться с происходящим, конечно, невозможно, но я не слишком верю в нынешних оппозиционеров…

— Я никогда ни от кого не скрывал своих политических взглядов. Я человек левых убеждений, сторонник идеи взаимопомощи и социальной справедливости. Мне неприятно жить в обществе, построенном не на принципах солидарности и совместного труда, а на принципах индивидуальной инициативы и звериной войны всех против всех. Я подвергался бессовестной эксплуатации в сверхлиберальные 90-е, я знаю, что такое эксплуатация, и я искренне не хочу, чтобы ей подвергались другие люди.

Но нынешнее оппозиционное движение мне совершенно неинтересно. Я не верю, что эти люди хотят как-то улучшить жизнь страны. Их заботит, скорее всего, собственный интерес. На подобных персонажей, которые изображали из себя радетелей за народное благо и борцами с коммунистическим тоталитаризмом, я насмотрелся в 90-е. Все они оказались обычными жуликами. Я уже один раз видел этих «немцовых» у власти. Они посадили нас на нищенские зарплаты и почти полностью уничтожили фундаментальную отечественную науку. Второй раз эти лица и им подобные я видеть у власти не хочу. Потому и не участвую во всей этой «движухе».

— Тут, как говорится, не поспоришь. В целом, общественная деятельность сегодня мешает писателю?

 — Бывает по-разному, нет здесь однозначного ответа. Иногда автор заряжается от социальных процессов, помещая себя в эпицентр турбуленций, и это способствует его творчеству. Иногда излишняя вовлечённость, попытка отстоять социальную истину превращает художника в резонера, трибуна и травмирует его талант.

— В одном из своих интервью вы говорили, что каждый может стать писателем. А хорошим писателем может стать каждый?

 — Я думаю, для того чтобы стать настоящим человеком, личностью, нужно сначала, в самом деле, стать писателем. И писателем может стать каждый. Хороший писатель – понятие очень сложное. Кто это? Профессионал? Или тот, кто открывает новый язык, новую оптику, новые ценности? Профессионалом могут стать многие, но, конечно, не каждый. Но тех, кто открывает новые ценности, – единицы.

 — «Литературные курсы», где вы преподаёте, – шаг в данном направлении? Можно научить писать? И с какого возраста это лучше делать?

— Инициатором курсов выступил Юрий Иванович Бундин, проректор Санкт-Петербургского университета культуры. Он привлек меня к сотрудничеству в рамках программы доп-образования. Я в свою очередь привлек к этому проекту писателя Дмитрия Орехова. Мы составили программу из двух курсов: практического и лекционного. И наша инициатива, наши идеи нашли поддержку у ректора Университета культуры Александра Сергеевича Тургаева, за что мы ему очень благодарны.

Курсы ставят несколько целей. Во-первых, помочь людям, которые планируют стать писателями, овладеть некоторыми принципами и навыками литературного мастерства. А, во-вторых, для тех, кто не собирается стать писателем, освоить и усовершенствовать навыки письменной речи. Писать научить невозможно. Можно привить некоторые навыки. А возраст – непринципиален.

— Вы сами, что называется, с младых лет с головой филологии. Андрей Аствацатуров мог быть кем-то другим кроме филолога?

— Нет, я был с детства обречён. Мне заранее ориентировали на филологию, и никакие возражения с моей стороны, по поводу того, что я хочу стать писателем или актёром, не принимались.

— Писателем вы всё же стали. Чем вас так очаровала англоязычная литература, с которой у вас, похоже, роман?

 — В ней есть огромная традиция, профессионализм, фрагментарность, экономия и невероятная сила.

— Экономия – в плане?

 — Некоторый стилистическая выверенность, отсутствие «литературщины» и барочной избыточности.

— Какая сегодня миссия у филолога?

Вообще-то всегда его миссия, как писал Ницше, заключалась в том, чтобы рождать других филологов. Сегодня, наверное, филолог должен выступать как просветитель, обращающийся к широкой аудитории, а не как участник своего клуба и некоей герметичной касталии. 

Слово давно никого не беспокоит…

— Можно ли в вашем случае сказать, что жизнь подчинена Слову?

— Нет. Мы это преодолели где-то в конце прошлого века. Слово уже давно никого не беспокоит.

— Кстати, у вас есть хобби?

— Нет, меня даже наличие у людей подобных увлечений крайне удивляет.

— Ваш герой говорит: «В книгах ловить нечего». У вас какое мнение на этот счёт?

— Как автор (не как филолог) я считаю, что книги нужны не как сборник мудростей и чужих идеалов. Их ценность – заставлять читателя возвращаться к себе, в том, чтобы заставить его самого начать фантазировать.

— А как филолог?

 — Филолог без книг – это как комар без человека, без книг филологу не от чего будет подпитываться.

— Вы заядлый читатель? Вы как читатель в юном возрасте и сейчас, в более зрелом в чём разнитесь?

— Сейчас я читаю много больше, чем читал раньше. Во-первых, потому, что меня приглашают в жюри разных премий. А во-вторых, потому, что все мои друзья и знакомые – писатели, и постоянно выпускают новые книги. В детстве я читал только для того, чтобы меня похвалили. Других мотивов я не помню. В более поздние годы, уже став филологом, я скорее читал аналитически, разбирался в тексте как в кроссворде. Сейчас я стараюсь совместить восприятие и филолога и писателя, найти в тексте то, что можно было бы использовать самому.

— Судьба книги – ваш прогноз? И какую роль она сегодня играет в жизни общества, простого человека?

— Литература давно уже не играет в обществе никакой роли. Есть просто такая специальность – писатель, как есть специальность инженер-электрик или повар. Специальность литератора не над этими специальностями. Писатели – не инженеры душ, не прорабы духа, как это было раньше. Эта одна из форм деятельности, притом не самая престижная.

— Тогда почему пишут всё больше?

 — Наверное, есть внутренняя потребность – и это хорошо. Но, боюсь, что у многих меркантильные цели и представления о том, что писатели очень успешны и богаты.

 — Русский писатель для чего нужен сегодня?

 — Он нужен не для того, чтобы делиться идеями, защищать политические, социальные или религиозные ценности. Его назначение – сохранять язык, предотвращать его стирание, его омертвение и исчезновение.

— Согласны с тезисом Набокова-Уайльда, что жизнь подражает литературе?

Да, согласен. Искусство открывает перспективы, а повседневная жизнь, спустя много лет, их кое-как усваивает и тиражирует.

— Как относитесь к системе «Плати сколько хочешь»? Это перспективная ниша книжного рынка?

— Да, мне представляется, очень перспективной. Это справедливо, правильно и выгодно всем сторонам.

Текст Платона Беседина

Источник: http://blog.thankyou.ru/andrey-astvatsaturov/