Рецензия на «Люди в голом». «Филология и жизнь» // «Газета»

Роман Андрея Аствацатурова «Люди в голом»
Автобиографических книг, не претендующих на вящую беллетристичность и выпускаемых людьми, ранее не числившимися среди писателей, в наше время хоть отбавляй.

10

Тот, кто создает текст такого рода, как бы заведомо не ставит себе масштабных художественных задач. Известны, конечно, и гении автобиографического жанра, сделавшие из рассказов о себе большую литературу. Самый знаменитый и наиболее последовательный из таких писателей — Генри Миллер, далее можно с некоторыми оговорками назвать Чарльза Буковски; в России эту линию успешно продолжил Эдуард Лимонов. Но все трое — харизматичные пассионарии, и людям иного склада в этой компании делать нечего. Однако некоторым удается претворять собственную жизнь в более «камерное», но оттого не менее выразительное повествование. В их числе — петербургский филолог Андрей Аствацатуров, автор дебютного романа «Люди в голом».

Персонаж Аствацатурова, полностью тождественный ему самому, — рафинированный интеллигент, преподаватель СПбГУ, потомственный филолог, внук выдающегося литературоведа и лингвиста Виктора Жирмунского. Образ «классического» очкарика идеально подходит для бытовых юморесок, и этот потенциал Аствацатуров использует по полной. Но в книге нет специально выстроенных реприз, нарочитой эксцентрики и комикования.

Первые главы, посвященные школьному детству, немного напоминают книгу Корнея Чуковского «Серебряный герб», в которой тот рассказывает о своем пребывании в одесской гимназии. Школа, оживающая в памяти взрослого Аствацатурова, — настоящий заповедник фриков, но фокус в том, что забавные ученики, как и страшноватые учителя, выглядят тем не менее абсолютно реальными и даже узнаваемыми.

От смешного до ужасного здесь один шаг: например, учитель физики по кличке Угрюмый, которого так и хочется представить себе на экране в исполнении хорошего комика, вдруг рассказывает историю о том, как во время войны его товарищу оторвало голову осколком снаряда, и он, Угрюмый, доел кашу из миски, оставшейся в руках убитого. «История эта, — резюмирует автор, — мне не понравилась».

Потом начинаются филологические будни и нескончаемое тусовочное общение, о которых как будто бы естественнее всего рассказывать в жанре анекдота. Аствацатуров вроде бы так и поступает. Истории о философе Саше Погребняке, обожающем продвинутую одежду и плохо знающем английский язык, жене Люсе, выдающей умопомрачительные перлы при попытке перевести стихи Памелы Трэверс, лидере выборгской группы «ПТВП» Алексее Никонове, пробующем практиковать панк как образ жизни, и многом другом звучат и вправду анекдотично. Но за всем этим нагромождением милых нелепостей отчетливо различим экзистенциальный посыл; более того, ближе к концу находится место и для почти настоящего романного сюжета, даром что его тоже, по-видимому, написала сама жизнь.

В интонации романа слышится тихая перекличка с несколькими культовыми голосами, каждый из которых ассоциируется с тем или иным вариантом гротескной самопрезентации: Аствацатуров склонен к рефлексии в духе Вуди Аллена, но умеет быть невозмутимым, как герои Аки Каурисмяки. Разумеется, не обошлось здесь и без Генри Миллера, который, собственно, представляет собой один из объектов филологических штудий автора.

Кирилл Решетников.

Источник: http://admarginem.ru/etc/579/

 

Рецензия на «Люди в голом». «Скелетные материалы» // «Коммерсант-Власть»

Преподаватель филологического факультета Петербургского университета Андрей Аствацатуров выпустил книгу под названием «Люди в голом». Анна Наринская с ней ознакомилась и пришла к выводу, что это нетрудное и притом неглупое чтение.

Действительно, очень неплохая книжка. Никакой это, конечно, не роман, хотя именно такой литературный жанр указан на обложке. Романом сейчас издатели называют все на свете — считается, что их лучше раскупают. Хотя спроси меня — мне куда больше сейчас хочется читать рассказы. Это как-то менее ответственно, что ли. Вот и «Люди в голом» — ни к чему не обязывающее чтение. И в том смысле, что это как раз не роман, а легко читающийся набор разных текстов, чаще вспоминательных, объединенных лишь рассказчиком (он же главный герой) и интонацией. И в том, что, читая эту книжку, абсолютно не чувствуешь необходимости занять по ее поводу какую-нибудь позицию. То есть автор не требует, чтобы читатель с ним соглашался или даже что-нибудь особенное по его поводу думал. Он — этот автор — как-то вальяжно, но в то же время вполне интеллигентно уверен в себе. Вот он и рассказывает какие-то истории и делится какими-то умозаключениями, потому что уверен, что кому-то они будут интересны или во всяком случае забавны.

И так оно и есть — особенно в начале книжки и в конце. С серединой дело обстоит менее удачно — там автор местами теряет позицию спокойного наблюдателя и у него прорывается какая-то даже злоба. Вот, например, автор рассказывает, как на неком фуршете встретил свою бывшую студентку: «Она повернулась, и глубокий вырез ее красного вечернего платья явил мне пышное великолепие молочных форм. Я осекся на полуслове. («Тебе чего, лошадь?») «Я ваши лекции слушала на филфаке». Мне пришлось в ответ вежливо улыбнуться. Пауза. «Мы здесь вдвоем с мужем». («От счастья бы не обосраться»)». И это не пародия на то, как теперь пишут (а так теперь многие пишут от прямо-таки Сергея Минаева до, скажем, Александра Терехова), а честный писательский скепсис по поводу рослых блондинок, их мужей и вообще фуршетов.

Правда, когда пародия, тоже выходит не очень. Во всяком случае не очень смешно. Пусть даже ловко (Андрей Аствацатуров именно что ловко переделывает сорокинский «Путь Бро» в «Путь Гава» — пример современного, написанного «по-московски» концептуального эпоса), но не смешно.

Зато в других местах смешно. И не без тонкости. Вот, например, глава про туалеты. Там рассказывается, как герой, вдохновленный книгой «История экскрементов» какого-то последователя Мишеля Фуко («Мне очень понравилась сама идея книги и ее название»), решил сочинить статью о надписях в туалетах. Правда, тогда эта научная тема себя не оправдала — оказалось, что надписи эти не отличаются ни разнообразием, ни особой изощренностью. Но зато теперь это студенческое воспоминание дает автору возможность порассуждать на туалетную тему. И там имеется среди прочего такой пассаж: «У туалета есть душа! Зайдите в любой туалет и внимательно прислушайтесь… Сколько звуков… Капает вода, журчит наполняющийся бачок, гудят трубы. Не пугайтесь! Это туалет пытается с вами заговорить, открыть вам свою душу. Как сказал поэт (правда, по другому поводу): «В нем есть душа, / В нем есть свобода, / В нем есть огонь, / В нем есть язык»». И вот эта оговорка, вот это «правда, по другому поводу», по-моему, правильно и смешно.

А больше всего мне нравится самое начало, где про детство. Там есть история про то, как герой в первом классе школы подружился с хулиганом Мишей Старостиным. Старостин научил его слову «жопа» и еще — рисовать скелеты. Однажды они даже нарисовали целую семью скелетов: большие скелеты, папа и мама, держат за руки маленькие скелетики, детей, а рядом понурились сгорбленные, опирающиеся на палочки скелеты — бабушка и дедушка. И вот на одном из уроков учительница читает детям стихотворение о Ленине: «Вверх идут ступени. / В доме тишина. / Здесь работал Ленин, / Сидя у окна». Тут на хулигана Старостина снисходит озарение. «Андрюха! Это ведь про скелетов стихотворение. Смотри! Вверх идут скелеты, в доме тишина, здесь работал Ленин, сидя у окна. Ты представляешь? Сидит на втором этаже,— тут его голос стал тише,— Владимир Ильич Ленин. А к нему по лестнице поднимаются скелеты. Хрусть-хрусть».

Дальше еще лучше — класс идет на экскурсию в Музей Ленина на Болотной улице. И тетка-экскурсовод, остановившись у ведущей на второй этаж лестницы, читает то самое стихотворение. «Я поискал глазами Старостина. На его физиономии сияла счастливая улыбка… Вот, значит, по какой лестнице к Ленину ходили скелеты… Я представил себе, как скелеты, один за другим, переставляя костяные конечности, поднимаются по ступенькам наверх, к Ильичу. И меня стал разбирать смех».

По-моему, здорово. Я, возможно, коррумпирована тем фактом, что мой собственный семилетний сын более чем неравнодушен к скелетам и обладает не перестающей удивлять меня способностью в самое неподходящее время разражаться внезапным, к каким-то его тайным мыслям имеющим отношение смехом. Но разве не ради такого узнавания мы и читаем книжки? Хорошо, выразимся менее категорично: ради него — тоже.

Анна Наринская.


Источник: http://www.kommersant.ru/doc/1172034

Рецензия на «Люди в голом». «Горе от забытого ума» // «Эксперт»

13

Харизматичный преподаватель петербургского филфака из мощной научной династии, внук академика Жирмунского (библиотечная пыль как элемент обмена веществ) в своей дебютной прозаической книжке предстает перед читателем этаким декадентствующим Фигаро, юрким и самоироничным циником, который походя рассуждает о Джойсе и с полной серьезностью — о бутербродах с икрой. Образ автора в данном случае важен, и не потому даже, что книжка подается как автобиографическая. Просто именно линия лирического героя — с его рефлексиями, причитаниями, меткими наблюдениями — выполняет здесь роль сюжетной линии.
Издатели сравнивают «Людей в голом» с книжкой Санаева «Похороните меня за плинтусом», что выглядит явной натяжкой. Никаких особых откровений из жизни академической элиты здесь нет, нет и эпизодов, увиденных с колен знаменитого деда, что и понятно: Жирмунский умер в 1971?м, когда внуку было от силы два года. Семья героя и его знакомые скорее выглядят как мало связанные с прототипами персонажи, а реальные истории Аствацатуров зачастую попросту придумывает заново, при этом сохраняя их соль — или добавляя перцу. В историях этих выпукло рисуется быт академической публики и примыкающей к ней/пересекающейся с ней богемы, причем круг этот описывается автором как сборище более или менее удачливых прохвостов. Одни перебиваются икоркой на фуршетах или разводят на вино, кино и домино кого попало, другие выдвигают друг дружку на солидные гранты.
Аствацатуров весьма остроумно описывает, что происходит с обладателями некогда сакрального знания, когда сакральность уходит, а знание остается: они становятся либо проститутками на панели, либо циничными мошенниками, а собственно знание превращается в яркую раскраску или завлекательную вывеску, за которой, в общем-то, пустота. Люди в голом и «подлые смехи», как некогда написал в сценарии об американских захватчиках и изнасилованной аборигенке один вьетнамский студент.

Наталья Курчатова.

Источник: http://admarginem.ru/etc/560/

Рецензия на «Люди в голом». «Прикладная демонология для менеджеров»// «Время и Деньги»

Андрей Аствацатуров. Люди в голом. Москва: Ад Маргинем Пресс, 2009.

В аннотации к дебютному роману профессионального филолога Андрея Аствацатурова сказано, что своей интонацией книга напоминает лучшие страницы Сергея Довлатова. Это, конечно, вздор. Проза Довлатова настолько своеобразна, что сравнивать с ней что-либо невозможно. Хотя сам по себе набор жизненных наблюдений в «Людях в голом», в какой-то степени «довлатовский», возможно даже, что их отбор во многом предопределен произведениями Сергея Донатовича. Впрочем, здесь нельзя исключать и определенного питерского влияния — Аствацатуров, проводящий читателя по местам своего детства и юности, тоже ленинградец…

Тот же довлатовский филфак ЛГУ. Студент Андрей Борисов увлекался фольклором, раздобыл гусли и вечерами в какой-нибудь свободной аудитории университета давал небольшие концерты. На них, как правило, приходили патриоты-русофилы и студенты, увлекавшиеся иудаизмом. Патриоты внимали Борисову, хмурясь. Им казалось, что еврей, играющий на гуслях, бесчестит исконно русское. Иудеи тоже сидели с недовольными лицами. Все происходящее они воспринимали как надругательство над духом богоизбранного народа (Борисов по матери был Ицкович)… И однажды Ицкович настойчиво постучался в его подсознание, и Борисов решил уехать туда, где живут одни евреи, и уехал в… Еврейскую автономную область, где сумел выдержать три года.

Вполне в довлатовском духе и некоторые открытия автора. Так, он с удивлением узнал, что знакомый профессор — тихое, скромное, очковое существо, с которым Аствацатуров всегда раскланивался в библиотеке, однажды под предлогом работы над архивом заманил к себе на дачу первокурсниц и там, раздевшись догола, жалобно попросил, чтобы они его «только погладили».

Перед тем как позаниматься любовью, что происходит крайне редко (в Америке женщины не одобряют подобных мужских прихотей), муж на всякий случай включает видеокамеру, спрятанную в бельевом шкафу, — запечатлеть, что с его стороны не было применено насилия и все происходило по обоюдному согласию… И еще о Соединенных Штатах. Приятель писателя по прозвищу Слива не любил американцев. С тех пор, как в консульстве США ему отказали в визе — он пришел туда накрашенный, в розовых женских рейтузах и ошейнике.

В книге изначально раздражает затянутость и какая-то мутность построений, с чем шутейно соглашается и сам автор: «Выбирайте, дорогие мои, тот отрывок, что вам больше нравится. Не столь уж важно, по большому счету, кто там и где стоял, лаял, выл, шушукался, ухал, каркал или пускал ветры. Я ведь писатель концептуальный. Да и слова в нашем мире даосов необязательны, избыточны и взаимозаменяемы».

Тимур ЛАТЫПОВ.

Источник: http://www.e-vid.ru/index-m-192-p-63-article-29234.htm