Интервью Доцента филфака Андрея Аствацатурова «Деловому Петербургу»

Смешное исключение

о «Людях в голом»

Единственный объективный рейтинг — показатель продаж. В Москве книга Андрея Аствацатурова «Люди в голом» уступает только Акунину, а в нашем Доме книги идет вслед за Селинджером и Маркесом. До «Людей в голом» Аствацатуров писал только монографии и научные работы по англо–американской литературе.

e

Ваша книга кажется очень честной. Это на самом деле так?

— Хитрый вопрос. Да и честность — тоже понятие хитрое. Честность — это способность говорить от лица своего собственного «я». Но это «я» сильно забито разными внешними воздействиями: культурой, учителями, газетами, телевидением, той же литературой. Это то, что формирует нас. И глубинное основание нашего «я» постепенно усыхает. Ты думаешь по наивности, что вещаешь от лица своего «я», но ты вещаешь от имени своей мамы и своего папы, своей средней и не очень специальной школы, своих преподавателей в университете. Даже если ты сопротивляешься этому, ты все равно этим заражен.

Самый искренний человек как раз и впадает в непроходимую пошлость. Чем ты более искренний, полагал Оскар Уайльд, тем более пошлые вещи ты говоришь. Например, фраза «Я тебя люблю». Она искренняя. Но она при этом ужасно пошлая.

Литература ХХ века приучила нас препарировать наше многоярусное сознание. Все эти ярусы надо взломать, вскрыть, чтобы понять, кто ты есть на самом деле.

А честность сегодня востребована?

— Думаю, что нет. Зачем? Куда ее применять? Во всяком случае, до сих пор было так.

А сегодня мы живем в момент очень важного перелома. Сейчас кризис. Мы еще пока не можем оценить масштабность этого события. Оно похоже на кризис 1929 года с обвалом на Wall Street. Но важно, что мы пока еще не поняли, как кризис повлиял на культуру. Вроде бы все осталось прежним. Но вот обратите внимание: например, в магазинах мало книжных новинок. Новых имен практически не появляется. Я — какое–то странное, загадочное, смешное исключение. И мы эти процессы едва замечаем.

Если до кризиса идеалом был успешный человек, который собственными усилиями и способностями всего добивается, то теперь ситуация изменилась. Мы поняли, что американская мечта была мифом и добиться успеха очень сложно, если у тебя нет поддержки. Будущее — не в детях, будущее — в родителях. Нет родителей — тебе будет очень тяжело. У меня не было богатых родителей — и я чуть с ума не сошел в 1990–е от нищеты, от бедности, от болезней, на лечение которых у меня не было денег. Кризис, как лакмус, проявил это. Любые твои достижения экономическая рецессия слижет как корова языком. Мы поняли, что американская мечта была ложью. Нежелание участвовать во всеобщей гонке за патентованным счастьем, ощущение собственной неуверенности сегодня может оказаться востребовано. Это поможет в той или иной степени обратиться к себе, вернуть человека к самому себе. И передавать это ощущение — одна из моих основных задач. Как раз сейчас время для искренности.

На филологическом факультете, где вы преподаете, учится много гламурных и обеспеченных людей. Но, говорят, большинство студентов вы покоряете своей «антигламурной» философией жизни…

— Гламур всеяден и всегда готов переварить что–то новое, непонятное. Меня многие воспринимают как удивительного анекдотичного зверька или как марсианина.

У вас в книге уживаются юмор и цинизм. Это полярность мира ваших героев или мира вообще?

— Тут даже дело не в цинизме, а в негативной трезвости, в осознании того факта, что человек не очень хорош по своей природе. Герой книги спит с любовницей своего благодетеля, разводит его. При этом сам является образованным, интеллигентным человеком. Это время такое. Я пытаюсь с этим немного поиграть, разоблачить подобное применение знаний. Сам себя разоблачаю. Но в жизни я не такой. Надеюсь, по крайней мере. Это важно понимать. А то люди и критики, особенно заранее настроенные недоброжелательно, путают меня и моего персонажа. Я таких вещей не делал. Старался, во всяком случае. Просто у романа своя жизнь, своя логика.

Чувствуете ли вы себя успешным человеком?

— Нет, конечно. С социальной точки зрения — нет. У меня не очень высокая зарплата, у меня долгое время не складывалась личная жизнь, я лишен возможности регулярно видеть сына. Я очень много работаю. Я не отдыхаю — я пишу книги. Это очень неудобно тем людям, которые рядом со мной. Я не скопил состояния. Но меня многие любят и знают. У меня есть друзья — талантливые и блестящие люди.

В принципе, я всегда старался делать то, что мне нравилось. Я преподаю, и это мне нравится. Я считаюсь хорошим лектором. Просто нельзя преподавать 20 часов в неделю. Это очень много. Мне нравится заниматься филологией. А теперь попробовал написать книгу — получилось, всем нравится.

Главное — отчитываться перед собой, а не перед кем–то. Если ты успешен в своих глазах, то ты успешен и в глазах других людей.

« Если до кризиса идеалом был успешный человек, который собственными усилиями и способностями всего добивается, то теперь ситуация изменилась. Мы поняли, что американская мечта была мифом.

Беседовала В.Свиридова

Рецензия на «Люди в голом» // «Саквояж».

11

Несмотря на гордый подзаголовок «роман», «Люди в голом» – по сути дела, сборник автобиографических виньеток, забавных историй, происходивших с автором, его соучениками, друзьями и друзьями друзей в разные годы – начиная с 70-х и заканчивая 2000-ми. А некоторое формальное романоподобие этой конструкции придают, пожалуй, лишь сквозные персонажи, периодически всплывающие в разных новеллах книги – чаще всего при самых неожиданных и комичных обстоятельствах.
Выживание хлипкого троечника-очкарика из интеллигентной семьи в советской школе, тихая и упорная борьба с завышенными родительскими ожиданиями, обиды и страхи, уродливые игрушки, глупые песни и стишки – сочетанием смешного и душераздирающе-печального «детская» часть книги напомнит читателю не только Гришковца, но и, допустим, Павла Санаева с его повестью «Похороните меня за плинтусом». А истории, относящиеся к более «взрослому» периоду (главным образом сюжеты из студенческой и преподавательской жизни), интонационно напомнят эссеистику Льва Рубинштейна, но вместе с тем и рассказы Сергея Довлатова…
Вообще же «Люди в голом» Аствацатурова – из тех книг, которые неизбежно расходятся на анекдоты, превращаясь в своеобразный городской фольклор. Чего стоит, к примеру, история про то, как главный герой со своим другом Федором Двинятиным решили организовать рок-группу! А про то, как философ-постмодернист Александр Погребняк покупал в Нью-Йорке кожаные штаны? Или про то, как студентки-третьекурсницы отправились ночью собирать грибы в Пушкинский парк, и чем это закончилось для их научной руководительницы? А про то, как успешная сдача анализа мочи влияет на карьеру гуманитарного ученого?.. Едва ли не каждый рассказ Аствацатурова просто обречен на счастливую и долгую жизнь в качестве байки, которую по многу раз рассказывают в компаниях, постепенно забывая имя ее автора и, возможно, со временем начиная заменять в пересказе отстраненное и холодноватое «он» теплым и личным «я»…
Именно в этой стопроцентной узнаваемости деталей, в филигранно переданных и знакомых до «детских припухших желез» ощущениях, в радостной готовности читателя в каждой новелле подставить себя на место рассказчика, и заключена магия «Людей в голом». Конечно, Аствацатуров – не Гришковец: его лирический герой не настолько универсален, и это заведомо несколько сужает круг его потенциальных читателей и почитателей. И тем не менее, людей этих вовсе не мало. Если вы родились между 65 и 80-м, имели сомнительное счастье состоять в рядах пионерской организации и хотя бы год провели в советском вузе (конечно, лучше, если гуманитарном, но и технический, на самом деле, тоже подойдет) – «Люди в голом» не единожды высекут из вас искру самой живой и непосредственной эмоции. А кроме того обеспечат вас очаровательными байками минимум на полгода вперед.

Галина Юзефович.

Источник: http://admarginem.ru/etc/644/

«Люди в голом» Андрея Аствацатурова вошли в список пятнадцати лучших книг сезона по версии журнала «Афиша»

Рецензия на «Люди в голом». «Роман без правил» // «Деловой Петербург»

12

Происходит это, наверно, потому, что в творческом сознании автора – филолога и специалиста по англо-американской литературе — борются профессионал и писатель. Как герой романа Сэлинджера «Над пропастью во ржи», Аствацатуров садится писать одно, а пишет совсем другое. Установка на спонтанность оказывается литературной по происхождению, и поверяется самим автором, с оглядкой сводящего линии романа в единое целое и пытающегося оправдать его замысел. Несмотря на рациональное, ретроспективное отношение автора к своему произведению, оно оставляет впечатление по — стерниански веселого и без труда написанного текста, который рассказывает о чем угодно, только не о том, что тяжело переживать.
В мире романа все болезненное, важное, драматичное опосредовано и «переварено» интеллектуально, превращено в шутку, в пародию, в прием, и, наконец, — в смех, освобождающий читателя и от ответственности, взваливаемой на его плечи серьезным искусством, и от связанных с ней страданий. Автор не выносит «черную» работу переживаний на публику, предпочитая развлекать ее ум, но не обращаться к чувствам. Читатель как будто остается «чужим» для автора. Каждый человек гол, — говорит Аствацатуров, но о нем самом этого не скажешь: он прикрыт броней из литературных игр и образов самого себя.
Назвать книжку «романом» трудно, это скорее, размышления о человеке культуры в эпоху распада культуры: «Когда я слышу слово «культура»…мне кажется, я теплая гильза, упавшая в траву, или стеллерова корова, съеденная в далеком 1908 году неким Поповым с товарищами». Распад культуры показан как распад человека, который не может собрать «огрызки» своей личности в единую картину. Пока действие романа происходит в СССР, пусть даже и в эпоху брежневского застоя, повествование ведет себя как традиционный «семейный эпос», начинающийся детством героя, но вместе с наступлением перестройки сюжетные линии дробятся, и на первый план выходит сплав эссеистики и пародии.
«Семейный эпос» превращается в роман «анти-воспитания», изображающий интеллигентного мальчика, внутренне не подчиняющегося и советской системе школьного обучения, и влиянию родителей, и еврейским традициям. В друзья он выбирает себе хулиганов и хохмачей, но и с ними солидаризируется недолго. Открыто противостоять системам ему тоже неинтересно. В результате образуется интересный образ автора, в котором сочетаются герой-бунтарь и герой-конформист. Пафос анти-воспитания спорит с обреченностью человека на свою социальную роль. Аствацатурову как будто очень не нравится то, что человек – существо общественное, и это согласуется с посылом романтической литературы о герое-лирике Сэлинджера и Хэмингуэя, которому есть на какую мечту опереться. Но этот же герой цинично использует общество в духе героев Генри Миллера, посещая различные фуршеты и мероприятия, чтобы удовлетворить банальный физический голод. Именно отсюда недалеко уже и до Сорокина, вернее, пародии на него — но какая разница.
Автор дистанцируется от «self-made» сообщества, реализовавшего себя в 90-ые, и показывает, как судьба делает человека, а не он – судьбу. Кто кем должен был стать, тем и стал. Даже Федор Двинятин, высмеивающий творчество группы «Телевизор», впоследствии сам оказался в «телевизоре», и теперь каждый может видеть его на экране. На этих двух мыслях – о провале и победе воспитания — построен роман, но автору удается ускользнуть из-под их влияния. Не случайно его имя и фамилия все время перевираются обывателями – то «Овцатуров», то еще как-нибудь.
Роман плотно населен сиюминутными собеседниками главного героя и автора, выведенными под настоящими фамилиями и прозрачными псевдонимами. Кажется, вымысел окончательно покинул художественные произведения, и Аствацатуров, с одной стороны, иронически, с другой – вполне искренне, следует высказыванию одного из важных для себя писателей – Генри Миллера, о том, что в литературе преобладают автобиографии. Это происходит потому, что автор и герой не очень верит в подлинность самой жизни. События романа испытывают жизнь в подлинности, поэтому в романе все время сталкиваются рефлексивные герои-интеллигенты, чьи представления далеко не всегда адекватны действительности, с героями из народа. В финале якобы торжествует герой с рабочей окраины, спасающий автора в переделке с мелко-криминальной братвой и угощающий его ужином. Эта игра в «повесть о настоящем человеке» — очень хитрая: можно еще поспорить, кто более бойко ведет себя в словесных схватках – филологическая профессура или быдло. Юмор – единственное средство защиты, которое осталось у интеллигенции, и он же становится основным приемом романа, колеблющим однозначность трактовки о преобладании реальной жизни над вымыслом. Мечтатели, так и не создавшие рок-группу «Рыцари диких яблок», продолжают жить мечтами. И не важно, что в плывущем ковчеге все перевернуто с ног на голову и «кенгуру живет с слоном», в нем пока есть место поиску «настоящего человека».

Аглая Чечот.

Источник: http://admarginem.ru/etc/656/

Андрей Аствацатуров для «Ozon.ru»

a

СКРЫТЫЙ В ТЕКСТЕ ИНСТИНКТ

Роман известного филолога, преподавателя СПбГУ Андрея Аствацатурова «Люди в голом» вышел, по издательским представлениям, в крайне неудобное время: лето, разгар кризиса, казалось бы, не до чтения людям. Тем удивительней был успех: роман вышел в лидеры продаж большинства крупных московских и питерских магазинов.

Мы поговорили с Андреем Аствацатуровым о размытости границ литературных жанров, преодолении жизненного опыта и читателях двух столиц:

— Андрей, многие критики, ссылаясь преимущественно на явную двухчастность «Людей в голом» и принцип последовательного соединения эпизодов, спорят с жанровым определением книги как романа. Тут, правда, можно вспомнить множество модернистских и постмодернистских романов, обладающих гораздо меньшей сюжетной целостностью… И все-таки, «Люди в голом» изначально писались как роман, или это издательский прием?

— Прежде всего, я не до конца уверен, что критики настолько искушены в истории литературы и литературной теории, чтобы точно определить, что является романом, а что — нет. Границы любого жанра, в принципе, подвижны. Если считать, что роман прямо-таки обязан иметь последовательный сквозной сюжет с завязкой, развязкой и кульминацией, то тогда «Тропики» Генри Миллера — тоже никакие не романы. А отрицать, что «Тропики» — романы, вряд ли кто-нибудь сегодня решится. «Люди в голом» не похожи на роман в привычном понимании этого жанра. Тем более, что там предисловие занимает несколько десятков страниц и появляется где-то как раз в середине книги, а не в начале, как положено. Но эта книга задумывалась не как сборка, а именно как двухчастное произведение, со своей логикой, с жесткой системой тем и лейтмотивов, скрепляющей все части.

— Первая часть романа удивительным образом сочетает фишеровское чувство юмора и довлатовскую легкость с бодлеровскими и элиотовскими образами и мотивами. И при этом получается собственно-аствацатуровский текст. Насколько для Вас характерна работа над текстом, его четкое выстраивание, продумывание структуры и отсылок к другим литературным произведениям? Или все это получается автоматически, подсознательно?

— Мне кажется, я даже слишком хорошо осознаю, что я делаю в тексте. Поскольку я филолог, и, даже, извините, остепененный. И осознанности в моем тексте чересчур много. Две чужие интонации сознательно сливаются в какую-то третью у меня и часто остаются угадываемы и различимы. Однако, как показывает опыт чтения моего текста, многие читатели и критики видят в нем не более, чем сборник баек. Значит осознанность замысла, сделанность, выдающие во мне не вдохновенно-интуитивного рассказчика, а нудного филолога-ремесленника, для них неочевидна. И я рад, что иногда о моем романе говорят как о легком чтении. Значит, замысел не так уж очевиден и скрыт от поверхностного взгляда.

— Вторая часть книги не просто отличается от первой, она во многом противоположна ей: ребенок — взрослый; маленький мир школы — «большая» жизнь; выраженное юмористическое начало — более спокойное, рефлективное повествование. Почему именно такая структура?

— Первая часть просто представляет героя, одинокого, голого человека на голой земле. Это, кстати, цитата, отсылающая одновременно к нескольким текстам. Два из них назвал критик Виктор Топоров. «Полые люди«, поэма Т.С.Элиота ( в оригинале название «Тhe Hollow Men» звучит почти как «Голые люди») и «Голый завтрак» Уильяма Берроуза. Есть еще один текст — детская книга Льва Кассиля «Кондуит и Швамбрания«, настольная книга детей моего поколения. Там есть такой кривляющийся персонаж, человек-поганка, «голый человек на голой земле», как он себя называет. У него еще нет особых свойств, есть только одиночество, острое видение смешного и странного и страх перед жизнью. Вторая часть — уже показывает этого героя, вовлеченного в культуру, основной инстинкт которой — паразитарность. Здесь киплинговско-хемингуэевский стилистический аскетизм первой части сменяется игрой с читателем, путешествием по разным жанрам и стилям, паразитическим использованием чужих сюжетов, фраз, выражений и интонаций. Герой оказывается заражен духом времени, оказывается заложником моей игры, и ему приходится за это поплатиться. Он дает себя вовлечь в физиологические процессы поедания и переваривания, которые составляют суть современной культуры.

— Как Вы считаете, существуют ли какие-то ограничения для писателя: есть ли темы, которых не стоит касаться, приемы, которых следует избегать? Какова вообще степень ответственности писателя перед читателем?

— Ограничения должен сам себе выстраивать каждый автор. Суть большей части искусства состоит именно в ограничении, как говорил Гёте. Приходится серьезно ограничивать свою бытовую личность, свои вкусы, свою злобу и мелочность, свои идеологические ориентиры, к сожалению. Все это препятствует творчеству. Что касается тем, которых стоит избегать, то здесь каждый автор должен решать сам за себя. Для меня — это война, которую я никогда не видел, смерть, истребление людей. Что же касается автора — то он ответственен, в первую очередь, перед языком, на котором пишет. Если автор каким-то образом приводит читателей в ненормальное состояние, то это для меня скорее проблема индивидуального восприятия и душевной организации читателя. Кого-то совершенно не испугает Михаил Елизаров, автор страшных книг, а кого-то до полусмерти напугает даже Маршак.

— Насколько важен для писателя жизненный опыт? Как достичь идеального баланса между бытописательством и фантазией?

— Он важен. Его может и не быть. Литература вполне может обойтись собственными ресурсами. Если его нет — так даже проще сочинять — тебя ничто не сдерживает. Но лучше, если он есть. Жизненный опыт, как и самая личность художника — серьезное препятствие для творчества. Жизненный опыт необходимо преодолевать в творчестве. Но всегда нужно иметь то, что приходится преодолевать. Бытописательство, если оно талантливое, всегда фантазийно в той или иной степени. В конце концов, бытописатель фиксирует не все подряд (я встал с утра, пошел в туалет, позавтракал), а что-то неизбежно отбирает.

— Детство Вашего героя приходится на позднесоветскую эпоху, период его зрелости — на наши дни. Насколько для Вас, в том числе как писателя, важен период начала 90-х — период перелома?

— Это самый важный период, именно потому что он является, как вы сверхточно заметили, периодом перелома. И в эти годы происходило формирование людей одновременно нескольких поколений, и нашего поколения и тех, кто был нас сильно старше. Но, честно, говоря, о девяностых написано уже столько, что хочется вспомнить какое-нибудь другое время, а их оставить за скобками.

— У Вас было несколько встреч с читателями в Санкт-Петербурге, и Вы приезжали на Московский международный открытый книжный фестиваль. Отличаются ли, на Ваш взгляд, московские и питерские читатели? Влияют ли особенности менталитета на восприятие художественного текста?

— Москва, да простит меня родной город, читает больше. В столице люди неизмеримо более активные, страстные, энергичные. Я как будто заряжаюсь здесь энергией, которая потом в Питере рассевается, куда-то уходит. Питерцы более пассивны, осторожны, более подвержены всяким стереотипам, менее открыты новому. В Москве литературная жизнь, дискуссии вокруг литературы неизмеримо более интенсивны, чем в Питере. Что касается лично меня как автора, то мне, конечно, грех жаловаться на родной город. Хотя питерские издательства отказывались печатать мою книгу. Иногда я получал отказы в крайне хамской форме. Но презентации убедили меня, что моя книга здесь нужна и что питерские издательства просто прошляпили собственный интерес. И я пришел к питерским читателям благодаря московским издателям Александру Иванову и Михаилу Котомину.

— Сейчас Вы работаете над следующей книгой. Она по задумке должна быть чем-то похожа на «Людей в голом»? Или это будет еще один эксперимент?

— Это будет книга, в самом деле, похожая на «Людей в голом», только более цельная и более радикальная. И влияние Довлатова, я надеюсь, будет менее заметно. И я надеюсь продолжать свое сотрудничество с московским издательством «Ad Marginem».

— Что для Вас самое главное в художественном творчестве?

— Чтобы оно заставляло меня меняться как личность, открывать новые грани опыта.

— Повлияло ли написание художественной книги на Вас как литературоведа? Изменилось ли как-то восприятие других книг?

— Да, повлияло. Литературоведение кажется мне по-прежнему интересной областью мысли, но в книгах, которые я читаю, меня трогает уже совсем другое, не форма, не структура, не организация персонажей, а скрытый в текст инстинкт.

Беседовала Татьяна Соловьева


Источник: http://www.ozon.ru/context/detail/id/4628643/

Рецензия на «Люди в голом»//»Комсомольская Правда»

 КНИЖНАЯ ПОЛКА.
«Люди в голом» названы романом, но на самом деле больше похожи на сшитый в книжку ворох воспоминаний и соображений Андрея Аствацатурова, сорокалетнего питерского филолога и университетского преподавателя. В книге этой — много чего. И воспоминания о детстве — родителях, учителях, завучах, одноклассниках, которые учили героя слову «ж…а» и показывали странные картинки с голыми людьми. И язвительные пассажи в адрес Москвы и москвичей, а равно и провинциальных литераторов, приехавших сюда торговать «новой искренностью». И попытка спародировать романы Сорокина «Лед» и «Путь Бро». И история про бельгийского писателя (Мишеля Уэльбека), который выведен в чрезвычайно забавном свете. И так далее, и так далее.
Аствацатурова любят уподоблять то Сергею Довлатову, то Павлу Санаеву с его бестселлером «Похороните меня за плинтусом», но, к сожалению, он им пока несколько неровня. Дело не только в степени одаренности, а еще и в биографии: она у Аствацатурова была беднее на действительно интересные события и персонажей. И тем не менее «Люди в голом» — обаятельный текст: каким бы ни был раздражающим временами рассказчик, в самоиронии ему не откажешь, и временами он способен вылепить очень симпатичные абзацы.

Андрей Аствацатуров для «Известия-неделя»

Писатель Андрей Аствацатуров: «Я учился так, чтобы бабушке говорили, что внук достоин деда»

7

Критики немедленно сравнили книгу с «Похороните меня за плинтусом» Павла Санаева. «Люди в голом» — тоже автобиографическая история о том, как трудно быть ребенком. Особенно если ты ребенок немного «не как все». Если у Санаева герой — болезненный мальчик из актерской семьи под присмотром властолюбивой и темпераментной бабушки, то у Аствацатурова — еврей, очкарик и внук знаменитого литературоведа, близкого к кругу формалистов, академика Виктора Максимовича Жирмунского. О том, насколько герой похож на автора и какие обязательства налагает на человека родство с академиком, с Андреем Аствацатуровым разговаривала обозреватель «Недели» Наталья Кочеткова.
«Сейчас наука — это переливание грантов»


вопрос: Вы написали роман воспитания…
ответ: Хм, роман воспитания… Я об этом не думал. Если в первой части у персонажа — который, конечно, похож на меня, но все же не я — пока еще нет свойств кроме испуга, то во второй части он уже развращен и пытается с этой своей развращенностью что-то сделать. Но все равно он встраивается в культуру, которая паразитарна. Так что это скорее воспитание наоборот. Он вслушивается в то, что происходит вокруг, испытывает зависть, стремление прославиться… Хотя, наверное, это все же роман воспитания. Ведь надо все преодолевать и как-то меняться.
в: И все же, насколько ваш герой — это вы?
о: (Смеется.) В нем есть какие-то мои черты, нехорошие свойства, которые я в себе замечаю, но не проявляю в жизни. Я утрирую в нем то, чего в самом себе боюсь. Я — это книга, а не герой. Письмо и сочинение нужны для того, чтобы отчасти разобраться с собой и меняться внутренне. Я все-таки себя ощущаю более свободным, чем тот персонаж, которого я изобразил. Он же в состоянии поиска.
в: А вы разве не в поиске — отодвинули академическую карьеру, занялись художественной прозой…
о: Да, но это связано не с тем, имеет или не имеет книга успех. Это связано со мной и состоянием науки.
в: В академической науке назрел кризис?
о: Кризис есть, и вызван он тем, что происходит перераспределение грантов и борьба за место. Это то, чем главным образом сейчас и озабочены филологи. В такой ситуации правила очень жесткие. Вы, например, не можете говорить людям, которые вам не симпатичны, очевидные и прямые вещи, защищая научную правоту. То, что я наблюдаю на конференциях, повергает меня в грусть. Дискуссии есть, но они ведутся в соглашательском ключе по отношению к нашим старшим товарищам, потому что они пишут на нас характеристики и от них зависит наше будущее.
Сейчас наука — это переливание грантов. Поощряются темы, которыми не всегда нужно заниматься. А потом эти люди разводят руками и говорят: «Но мы же под них гранты получали!»
в: А методологический кризис тоже присутствует?
о: Конечно, я не вижу новых концепций, теоретических прорывов. Современная филология занимается воспроизведением готовых методологических моделей, в то время как наука должна меняться, создавать новые методы, чтобы описывать текущую литературу. Пока же только литература подражает филологии…
Наука ведь должна развивать человека как личность, и вот тут мне как раз больше помогают занятия литературой. Хотя я продолжаю заниматься филологией. Вот только что закончил книжку про Генри Миллера.
«Конечно, в семье у нас культ деда»
в: Вы ощутили перемены в себе, занявшись литературой?
о: Я стал обращать внимание на огромное количество вещей, которых раньше не замечал — будто глаза открылись. Я же поздний автор, начал писать где-то в 32-33 года. Например, иду и вижу столб стоит, очень смешной, мне хочется про него поговорить, его описать. Раньше никогда такого не было. Я стал внимателен к деталям, меня все развлекает, смешит. Я перестал раздражаться. Сейчас мне все нравятся, даже те, кто мне не симпатичен и кому не симпатичен я. Наблюдаю, как они себя ведут, как жестикулируют — это поразительно.
в: То есть процесс письма для вас — способ психотерапии?
о: Я думаю, писателей можно условно разделить на литературоцентричных — тех, кто ставит своей целью создать форму, и их личность меньше связана с текстом (классицисты, Бродский, например, был такой), и писателей, которые прорываются сквозь форму (такими были романтики или Генри Торо, Генри Миллер, Уолт Уитмен). Они скорее использовали литературу, чтобы самим меняться. Я не говорю, что равен им по таланту, но я скорее ко второй традиции принадлежу. Меня часто обвиняют в бесформенности.
в: Почему вы почти ничего не написали про своего великого деда — литературоведа Виктора Максимовича Жирмунского?
о: Во-первых, я его не видел — он скончался, когда мне было полтора года. Потом у меня впереди еще есть художественные проекты — в них будет семья присутствовать в каком-то виде.
Тебе ведь с детства внушают, что ты внук академика, потом приходишь в университет, а там все преподаватели тоже знают, чей ты внук. И необходимость быть лучше других заставляла меня удваивать усилия. Я учился хорошо, чтобы бабушке сказали, что внук достоин деда.
в: А мифология деда в семье присутствовала?
о: Конечно, дед — божество, икона, он безупречен, все его статьи, высказывания… Да и сейчас у меня в подсознании это сидит. Когда я читаю его статьи, понимаю, что он очевидная величина, блестящий человек, но с чем-то же я не согласен. Время изменилось, меня уже интересует то, что его, например, не интересовало.
Я с детства наблюдал людей которые приходили к нам в дом. Например, в день рождения деда, 2 августа, к нам приходили Дмитрий Сергеевич Лихачев, Лидия Яковлевна Гинзбург, Георгий Пантелеймонович Макагоненко, Григорий Абрамович Бялый, моя бабушка, они сидели, вспоминали Виктора Максимовича. Я был маленький, но все помню. Потом этот круг становился все меньше и меньше.
Но и сейчас 2 августа мы обязательно должны быть в Комарове, пойти на кладбище, положить цветы. Да, у нас культ деда… И бабушки тоже. Для Питера и для университета Нина Александровна Жирмунская — тоже серьезная фигура, ее помнят, у нее много учеников.
Я никогда не скрывал, чей я внук, но меня это перестало интересовать лет в 26. Наоборот, стал чаще умалчивать об этом. Моя мама, наоборот, подчеркивает, что она дочь. Приходят гости, говорят, что Вера Викторовна продолжает дело Виктора Максимовича, издает архивы, сейчас готовит большую книгу его писем, неопубликованных материалов — важный проект. Они с тетей позиционируют себя, как дочери академика. Я же себя позиционирую, как Андрей Аствацатуров. Говорить, что ты внук великого человека — это гордыня, но и отказываться от такого родства еще большая гордыня. Нужно просто спокойно к этому относиться.
Я, например, работаю на той кафедре, которую создал мой дед. Хотя это не значит, что я туда попал, потому что я внук своего деда.
в: Когда автор в качестве дебютного романа пишет автобиографическую книгу, возникают опасения — а дальше-то что он будет писать. Вопрос второго романа перед вами стоит?
о: Конечно, я ведь только начал. И потом, я не считаю первую книгу удачной. Мне не показалось, что я смог кристаллизовать ту интонацию, которую хотелось… У меня есть проект написать псевдомемуарный роман, включив в него санкт-петербургские мифы. Подумать о санкт-петербургском ландшафте, о месте, в котором я вырос, о Комарове. Я ведь продукт этого города — в шестом поколении петербуржец. Сюжет будет немного похож, тоже из моего детства.
Справка «Недели»
Андрей Аствацатуров, журналист, писатель, родился в 1968 году. В 1991-м окончил филологический факультет Санкт-Петербургского государственного университета по специальности «Английский язык и литература», защитил кандидатскую диссертацию. Читал курсы по истории и теории литературы в различных вузах Санкт-Петербурга (Академия культуры, Институт иностранных языков, Российский христианский гуманитарный институт, Смольный колледж свободных искусств и наук).
В настоящее время — доцент кафедры истории зарубежных литератур СПбГУ и руководитель программы «Литература» в Смольном колледже свободных искусств и наук. Автор монографии «Т.С. Элиот и его поэма «Бесплодная земля» (2000) и более 50 публикаций, посвященных английской и американской литературе.

Беседовала Наталья Кочеткова

Рецензия на «Люди в голом». «Лотман и баночка с анализами» //НГ Ex Libris

Андрей Аствацатуров. Люди в голом: Роман. – М.: Ad Marginem, 2009. – 304 с.

1

Название своего первого романа автор позаимствовал из текста, написанного давным-давно одним иностранным студентом, обучавшимся в СССР. В самом деле, если есть люди в белом, люди в голубом, то почему бы не быть людям в голом? Этот лингвистический кунштюк («трудность перевода») – ключ к смыслу книги. Роман петербургского филолога и преподавателя СПбГУ – о русской словесности. В точном, хотя и достаточно широком смысле слова. Судите сами. Андрей Аствацатуров рос в интеллигентной ленинградской семье. Круглым отличником в школе не был, но учился хорошо. Правда, к неудовольствию родителей, общался порой с плохими ребятами. В общем, кто на студенческую скамью, а кто на скамью подсудимых. Городская баллада, традиционный фольклорный жанр. На филфаке (дело было в 80-х) лирическо-автобиографический герой познакомился с творениями литературных классиков, а заодно и с однокашниками. Иные из них – как, например, «телезнаток» Федор Двинятин – впоследствии получили известность и за пределами литературоведческого цеха.

В 90-е годы герой общался с неким Арчи (Артуром), хозяином питерской богемной квартиры. Там собирались непризнанные гении, недоучившиеся студенты, всевозможные альфонсы и приживалы┘ А спонсором «очага культуры» был некто Толик, карикатурный толстяк-нувориш, стремящийся прикоснуться к «подлинно прекрасному». Уроки духовности продолжались до тех пор, пока Арчи не соблазнил Толикову подругу┘ Сатирические очерки из жизни богемы, переходящие в мелодраму. Традиционные литературные жанры.

Мы подошли к одному из важнейших мотивов романа. Это (не будем стыдливо морщить нос!) фекальный мотив. Теме экскрементов у Аствацатурова посвящено немало ярких фраз и эпизодов. В некоторых мизансценах тема эта – доминирующая. На уроке в школе учительница спрашивает детей, откуда берется в колхозах навоз, но скромный Андрюша стесняется произнести искомое слово. Зато это слово фигурирует в пародийном романе «Путь Гава», сочиненном героем в качестве образца современной продвинутой литературы. Друг героя, студент-филолог, не смог донести до лаборатории баночку с анализом мочи, потому что Юрий Михайлович Лотман встретил его на улице и пригласил к себе в гости (не идти же к живому классику с «этим»!) Нувориш Толик, по словам ее подруги, утонул по пьяной лавочке в дачном сортире. «Неприятным и фекальным существом» называет героя приятель. В одной из глав приводится подробная классификация туалетов┘ И это лишь некоторые, наиболее благоухающие, примеры! Таким образом, один из главных «неприличных» архетипов советского детства прочно занял место в книге, описывающей эволюцию героя из мальчиков в мужи. В любом случае – типичнейший символ и образ из русской литературы; Сорокин (печатавшийся, кстати, долгое время в том же издательстве) не даст соврать.

А вообще, это очень симпатичный роман. Он неуловимо на что-то похож, и тем не менее все каноны и штампы он нарушает. Хронология здесь хромает, персонажи мелькают как в калейдоскопе, повествователь то и дело «завирается» и «куролесит». Поначалу кажется, что это какая-то поверхностная юмористика, кажется, мы читали про такую богему у Довлатова. Ан нет, Аствацатуров пишет вещь самостоятельную и доподлинную. Это, говоря по-умному, металитературный роман, прячущий за внешней игровой оболочкой серьезнейшие вещи – и не только узко филологические. «Люди в голом» – не просто цикл уморительных комическо-мемуарных новелл, очерков об основах сюжетостроения и эссе о секретах писательского успеха (а все это здесь есть). Это книга, где единственным «форматом» становится герой: его спонтанные чувства, фрагментарные рефлексии, субъективный литературоцентризм. Можно сказать, это герой нового типа: филолог, но не зануда; умница, но не сноб; гуляка, но не алкаш; писатель, но не высокопарный «мессия». Благородный и самоироничный городской интеллигент, словно вернувшийся в нашу прозу (в новом изводе) из каких-то прошлых прекрасных времен.

Источник:  http://www.ng.ru/ng_exlibris/2009-07-30/6_Lotman.html

Интервью Андрея Аствацатурова «Частному корреспонденту»

Андрей Аствацатуров: «Ирония над иронией…»
Автор книги «Люди в голом» о фекальной струе, жанре романа как системе лейтмотивов и средстве самовозрастания

 

Андрей Аствацатуров // Фото: Тата Кочина

Почему же нельзя без какашек? Питерский филолог Андрей Аствацатуров, выпустивший свой первый роман «Люди в голом», рассказал о фекальной теме и о странных сближениях литературы и филологии.

Андрей Аствацатуров — выпускник и преподаватель филфака СПбГУ, автор литературоведческих статей и книг, завсегдатай разнообразных богемных кружков, коллекционер житейских и филологических баек. Многое из коллекции Аствацатурова вошло в роман «Люди в голом», вышедший в издательстве «Ad Marginem».

Это книга во многом автобиографическая, ни на что не похожая, живая и остроумная. Вдобавок густо заселённая реальными персонажами из круга питерской гуманитарной интеллигенции.

Среди жанровых и «интонационных» предшественников Аствацатурова критики называют Сергея Довлатова, Павла Санаева, Александра Жолковского (с его «Виньетками»), Венедикта Ерофеева…

— Ваш роман состоит из двух частей, во многом непохожих и написанных явно в разные годы. Какова история их создания и «взаимоотношений»?
— Первая часть книги выросла из записей, которые я делал в «Живом журнале», начиная с 2002 года. Это были отдельные заметки, наблюдения, не всегда обработанные. Потом они сложились в единый комплекс.

Конечно, демаркационная линия между первой и второй частью романа очень заметна. Первая часть писалась долго. Она более прямая и цельная. Организована она с помощью особой системы лейтмотивов (например: обнажённое одинокое человеческое тело, голая земля, кости, череп — то есть как бы редуцированный человек, его различные сущности).

Вторая часть писалась позднее, в 2006 году. Она, среди прочего, о болезненных формах культуры (таких, как постмодернизм), эксплуатирующих другие, здоровые формы.

— Соединить эти части вместе — ваша идея или предложение издателей?
— Это была моя идея. Сначала я хотел выпустить двучастную книгу, из двух повестей. Но потом решил объединить их в единый роман. Я подумал, что это удачный контраст: аскетизм первой части — и литературная витиеватость, цитатность второй. С издателями мы много обсуждали этот проект, но всё-таки изначальная идея была моя.

— Ваша книга — это роман о литературе или роман с литературой?
— Там есть и то, и другое. Вторая часть — это скорее роман о литературе. А также о жизни, о себе. Для меня это — средство самовозрастания, внутреннего изменения. Поэтому там есть неудачи, которых я не стесняюсь и не боюсь. Они для меня важнее, чем ясная форма.

Вторая же часть — это такое путешествие по литературе. И эпицентр её — «вставной» роман-клип «Путь Гава», полностью цитатный. Это аллюзия к роману Сорокина «Путь Бро».

— …А «Путь Мури»?..
— Нет, он вышел позже. Уже после того, как я написал вторую часть.

— Трактовка некоторыми критиками вашего романа как «смешной книги», «цикла литературных баек» — упрощение?
— Да, конечно. Ведь даже когда эти истории публиковались в ЖЖ, это не были байки.

Для меня это очень принципиальный вопрос. Во-первых, здесь всё организовано неким замыслом. Во-вторых, у меня есть ряд очень важных для меня экзистенциальных идей, которые я просто пытаюсь излагать языком повседневности.

Это может восприниматься как байки, анекдоты. Но в них я пытаюсь «растворить» некоторые важные для меня идеи. Например, связанные с очень близким мне левым дискурсом.

Повседневность помогает мне смотреть на эти идеи со стороны, иронизировать над ними. Как писатель, я хочу поиграть в эти идеи, хочу показать их различные ракурсы. Продемонстрировать, как сама жизнь их опровергает. Для этого мне и нужен бытовой пласт.

— На ваш взгляд, может ли филолог писать прозу, совершенно свободную от литературных и культурологических аллюзий?
— Думаю, не может. Либо это будет слабый филолог. А вот Умберто Эко, Дэвид Лодж — мощные филологи, и их филологическая составляющая полностью реализуется в их текстах. Но их творчество — порочный круг.

Филология должна идти за литературой. Раньше литературоведческие школы возникали, когда появлялся новый язык литературы. А тут литература плетётся в хвосте за филологией…

Это немного порочная практика. Я стараюсь от этого избавляться. Писать по наитию. Разрушать старую романную форму. Я стараюсь говорить с территории жизни. Меня иногда обвиняют в рыхлой композиции. Но ведь жизнь не имеет композиции, не имеет чёткого сюжета. Она многовекторна, многопланова.

Я стараюсь писать так, чтобы ассоциации цепляли множество микросюжетов, мелких деталей во всём их многообразии. Стараюсь избавляться от филологичности. Если у меня где-то есть эта нарочитость, то я над ней иронизирую.

— Вопрос несколько деликатный, но не задать его не могу: почему в вашем романе такую значительную роль играет фекальная тема?
— Это очень важный вопрос… Моя идея такова. Я пытаюсь показать энергию, которая нас наполняет. Животную энергию. Которая делает нас двуногими человекообразными животными.

Мы боремся за существование, адаптируемся, пожираем друг друга. Этот процесс включает поедание, переваривание пищи… и, конечно, дефекацию. Эти три этапа присутствуют в моей книге, во второй части.

В моём романе есть запах помоек, классификация туалетов, описания еды, упоминание анализов мочи. Это всё проявления энергии, наполняющей нас.

— Если бы вам надо было прочесть краткую лекцию о своём романе вашим студентам на филфаке, что бы вы сказали?
— Первая часть романа — это портрет человека (с некоторой экзистенциальной проблематикой). Человека голого, бесприютного. Окружённого равнодушным миром. Это описание поддерживается стилем — аскетичным, таким хемингуэевско-киплинговским. Без всяких метафор, украшений. Это страх перед жизнью и попытка обрести себя.

Вторая часть — уже взросление и связанные с ним неудачи. Здесь идёт речь об энергии, которая заставляет человека адаптироваться к жизни — за счёт других.

Для второй части выбрана почти постмодернистская форма. Там всё построено на цитатах. Как герой романа я паразитирую на людях, а как автор — стараясь соответствовать герою – паразитирую на других текстах… То есть это как бы поражение. Но на самом деле — толчок к чему-то новому. К свободе.

И всё это объединено системой лейтмотивов. Нельзя говорить, что это оторванные друг от друга части. Там много сквозных сюжетов.

— Пишете ли сейчас что-нибудь новое?
— Пишу новый роман. Это продолжение темы «Людей в голом». Такая новая попытка обретения свободы. В нём будет много детства, много реалий семидесятых годов. Что продавалось в магазинах, что люди чувствовали и как говорили, какие были тогда школьные тетрадки…

Много повседневных, бытовых шуток. Ирония над иронией. Я попытаюсь в этом романе сохранить сочетание страшного и веселого, — такое немного барочное сочетание.

Беседовал Андрей Мирошкин

Источник: http://www.chaskor.ru/p.php?id=8548

Интервью Андрея Аствацатурова «Городу 812»

Модный писатель Андрей Аствацатуров: «Секс меня интересует не очень сильно»

17/07/2009

Невероятно, но факт: доцент СПбГУ, мало кому известный за пределами университета, написал автобиографический роман – и он стал бестселлером. Издательству пришлось выпустить уже четвертый тираж. В Петербурге лучше «Людей в голом» Андрея Аствацатурова продаются только Акунин и Лукьяненко. В Москве книгу в магазинах раскупают со скоростью 30 экземпляров в день. На OZON.RU роман университетского преподавателя возглавляет список лучшей мужской прозы… В чем секрет успеха? Об этом мы решили поинтересоваться у самого Андрея Аствацатурова.

 

— Вы рассчитывали на успех?

— Нет. Книга вышла максимально неудобно: летом, в самый мертвый для литературы сезон; в разгар кризиса, когда людям есть чем заняться, кроме чтения; в Москве, где меня мало кто знает. Когда был опубликован первый тираж, издатели успокаивали меня: «Попытаемся хотя бы это распродать»… Нет, можно, конечно, сказать, что я написал неплохую книгу! (смеется) Это было бы самое простое. Но почему-то мне кажется, что сыграли другие факторы.

 

 — Какие?

— Возможно, нам надоели успешные герои. Жизнь — не звездно-полосатая мечта, как нас пытались убедить в 90-е. Добивайтесь – и у вас все будет, говорили нам! Я и сам питал эти либеральные иллюзии. Но я работал, работал, работал на трех работах – а ничего не менялось: ни времени на науку, ни денег не появилось. На одних моих коллег сыпались гранты и они надевали костюмы за тысячу долларов, а другие, не менее достойные, порой не решались и булочку в университетском буфете купить. Вот чем оказался либерализм — откусил кусок и убежал с ним в угол. Добивайтесь и у вас все будет… А что у вас будет? Машина — и вы можете выбрать цвет между серым, серым и еще раз серым, как это Герман Садулаев описывает? Работа? Квартиры и дома в кредит? Семейные ценности? Поездки на отдых в Египет? Какой-нибудь кризис может все это в минуту уничтожить. Муж или жена могут в любую минуту тебя бросить. Болезнь может убить всех твоих родных. Мне кажется, именно сейчас, когда кризис демонстрирует, что грош цена философии успеха, нужен был такой герой — немножечко аутсайдер, который посмотрит на эту звездно-полосатую мечту со стороны. Я просто случайно попал в точку.

 

—  Андрей, почему вы решили написать именно автобиографический роман? Это же сейчас не модно. Почему не фэнтези, например?

— Вы рассуждаете, как моя знакомая коммерческая писательница. Она пишет про секс. Однажды я спросил у нее: «Почему ты так много про секс пишешь? Ведь уже все писано-переписано!» А она мне ответила, что публику интересует только две вещи – секс и фэнтези.

 

 — А это неправда?

— Я надеюсь, что нет. Меня тоже интересует секс – как любого еще не совсем старого человека. Но как писателя эта область человеческих отношений меня интересует много меньше. И вообще у художника есть все-таки иные задачи, чем угождать публике. Например, задача создать определенную художественную форму. Но для меня литература — это не цель и не создание формы. Это скорее средство самовозрастания, она помогает мне развиваться. Если бы пять лет назад мне сказали, что у меня книжка выйдет, я бы очень удивился. Или подумал бы: ну, может быть, ее издаст какое-нибудь мелкое издательство небольшим тиражом. Я писал ее, не рассчитывая на публикацию – это была скорее работа над собой. Книга – это я сам. Хотя персонаж Андрей Аствацатуров не тождественен мне, человеку Андрею Аствацатурову. У меня с ним натянутые отношения. Он — петербургский интеллигент в очках. Тормоз. Чайник. Лузер. Недотепа. Я позволяю ему говорить глупости, делать подлости, подставлять людей, проявлять трусость, жить за счет других – то есть все то, чего я стараюсь в жизни не делать. В первой части книги он испуганный маленький человечек, зацикленный на себе, во второй – малоприятный персонаж, который встраивается в общую либеральную линию нашей культуры, что-то хапает, чего-то добивается… Наверное, в свое время я действительно был таким. Но с помощью книги я разоблачаю себя такого – и это помогает мне пройти путь к некой внутренней свободе, путь от «стандартного себя» к себе настоящему. Ведь если ты этот путь совершаешь, то люди, которые на тебя смотрят, тоже в свою очередь становятся хоть немного самими собой. Это для меня очень важное дело.

 

— Какой путь проходит начинающий писатель?

— Тернистый. Поначалу я отнес фрагмент в литературный журнал «Звезда», как это делают многие. Но ответа не получил. Потом обращался в издательство Ивана Лимбаха. Ответили: главный издатель прочитала 10 страниц второй части и сказала, что «это они ни в коем случае не будут печатать». Ладно, я обратился в другие питерские издательства. Они писали мне письма с пожеланиями больше никогда не браться за перо… В принципе я в своей жизни многократно выслушивал советы не заниматься филологией, так что меня это не очень задевало. И потом я могу понять, почему мне так резко отвечали – петербургская интеллигенция, которую я в книге описываю, выглядит специфически.

 

 — Позорит честь культурной столицы?

— Нет никакой культурной столицы — это дряхлый миф. Ну да, культурная столица — только почему же она книг не читает? 70 % книжной продукции реализуется в «некультурной» Москве. А Питер — это какие-то вялые проекты и большие толстые журналы, которые мало кто читает … Питерские интеллигенты в настоящей момент растеряны и не имеют четкой гражданской позиции. Они слишком прогнулась, в них не осталось солидарности — каждый слишком задумался о собственной судьбе. Можно что угодно думать об Америке, но когда я там читал лекции в начале 90-х, я видел невероятную солидарность среди интеллектуалов – люди молниеносно забывали о своих ссорах и истериках и начинали быстро противодействовать любой попытке их подчинить. А у нас каждый думает решить свою мелкую проблемку, договориться с начальством — лишь бы его не выпороли. Смотреть на это трудно без сожаления. Что делает интеллигенция? Она переливает гранты из одного стакана в другой, а на все остальное ей наплевать. Об этом я пишу. Мне кажется, если ты выходишь к людям лекции читать – ты должен все-таки человеком быть, а не какой-то белкой, которая нашла шишку, залезла повыше и там ее сточила.

 

— А москвичи, конечно, интеллигентнее…

— Я общаюсь сейчас со многими москвичами. Они иногда более поверхностны, у них есть свои недостатки, но отказать москвичам в энергии, пассионарности, в драйве и мощи я не могу. Возможно, дело в том, что Москва все время меняется — а в Питере, чтобы что-то изменить, нужно сначала что-то разрушить, но разрушать нечего, потому что все застыло строго на своих местах. Мне кажется, это просто судьба у Петербурга такая. И она отражается на людях.

 

— То есть вы от нас скоро уедете в первопрестольную.

— Зачем? Я люблю свой город таким, какой он есть. Я могу сколько угодно его ругать, но я тоже его часть. Питер – моя судьба.

 

— Вам нравится быть модным?

— Слава – не бремя. С одной стороны, у меня появилось много новых друзей. С другой – много новых врагов. Всегда приятно, когда твоя жизнь – это проблема, а не уже решенный вопрос. Если честно, я боюсь стать частью того самого гламура, который высмеиваю в своей книге. Культура очень хитрая, она адаптирует всякий бунт. Боюсь выгодных предложений, которыми будут меня соблазнять. Пока, правда, их нет, но я уверен, что появятся. И с ними придет опасность писать на заказ. Так можно быстро деградировать, ведь талант – вещь очень хрупкая, это я как филолог говорю.

 

— Вы в своей книге откровенно стебетесь над Сорокиным и Гришковцом – это потому, что они не устояли перед гламурными соблазнами?

— Да, Сорокин потерял свою харизму, свой нерв. Конечно, он всегда стоит в книжных магазинах. А вот Елизаров не стоит – его раскупают. Гришковец — одаренный человек, у него интересный и разный талант. Я и сам хочу быть таким человеком-оркестром – он и рассказчик с завораживающе-магическим обаянием, и писатель, и режиссер. Этим можно только восхищаться! Но Гришковец уже не создает, он просто себя воспроизводит.

 

— В веках он не останется?

— Нет. Я не уверен, что вообще кто-то останется. В современном мире классика невозможна. Классика хочет говорить о времени и улавливать в нем типичное, вечное. А нынешняя жизнь так устроена, что в ней нельзя вечное уловить. Наше время состоит только из повседневного. Современная культура – это только мусор, в котором нет ничего ценного. Ты вынужден говорить с территории культуры – и ты неизбежно становишься частью этого мусора. Ты можешь говорить ярче, глубже, умнее, но волна времени все равно тебя смоет, как поп-песню Баскова. Копии копий вместо вещей, картонные стенки вместо зданий. Уже и людей-то никаких нет — только функции.

 

— Так что же делать – в монастырь?

— Зачем же? Тебя самого у тебя никто не отнимет. Нужно просто расставлять приоритеты. Понять, что я такое, зачем я родился, какое у меня предназначение? Я хотел бы, чтобы моя книга помешала людям глупеть. Может, это нескромно звучит, но я хотел именно этого, когда писал ее. Хотя я знаю, что меня воспринимают в большей степени как филологического Довлатова, читаю в ЖЖ отзывы: «славно поржал над байками!» Что ж, и это неплохо.

 

— А вы для себя на эти вопросы ответили?

— Нет, конечно. Если бы ответил – я бы ничего не писал. Был бы где-нибудь монахом.

 

 

Источник: http://www.online812.ru/2009/07/17/005/